Глава двадцать вторая

Главное, быть счастливым,

И неважно, какое заключение напишет психиатр

(С) ВК

— Мама, нам нужно серьезно поговорить.

О. А вот этот звонок по скайпу из Москвы был для нее сюрпризом. Как и решительно поджатые губы. И зеленющие злющие глаза. Ой, что-то подобное она видела. Во взрослом исполнении.

— Добрый день, милый, — улыбнулась она Саше, в очередной раз понадеявшись, что от нее ребенок возьмет склонность к языкам, раз уж со всем остальным не срослось.

Она смотрела благожелательно и с любовью. И видела, как злость уходит из глаз, как появляется ответная улыбка.

— Я видела на ютубе твое выступление. Это было супер.

Улыбка юного музыканта сменилась смущением. А потом гордостью. И — тревогой:

— Тебе правда-правда понравилось?

— Да, — совершенно искренне ответила она. — И пел ты отлично. И держался. И я скачала «Снежинку» себе. И пересматриваю.

— А мы с Львом боялись, что ты будешь ругаться, — затараторил Саша, выходя из режима сурового бескомпромиссного мужчины и становясь самим собой. — Но он, правда, не виноват. Он же не мог выступление отменить. А из гримерки я сам сбежал. И микрофон нашел. И спел. И Лев мне потом показал на рояле, как модуляцию делать. И мы с ним…

Тут Саша, видимо, вспомнил, что палиться маме про зверское нарушение режима — не сильно здравая идея. И выражение лица у него стало снова точь-в-точь Левино. Ну, когда тот считает, что сильно-сильно накосячил. Ох. Умиляшки какие.

— Мама, а он меня любит?

Охо-хо-хо. Все-таки с тайнами прошлого она передержала. И надо было все рассказать сыну давно. И всяко не по телефону. И что теперь ей делать?

— Мама. Почему все говорят о том, что я на Льва похож? — выпалил Саша требовательно.

Зеленые глаза уставились на нее. Уже без злости. Но проникая в самое сердце. Ира вздохнула — раньше надо было. Вот почему она сама не…

— Потому что он — твой папа, — тихо проговорила она.

Саша взвизгнул. И исчез с экрана мобильника. Чтобы вернуться через мгновение, оглушить ее счастливым:

— Спасибо, мама!!!

И снова исчезнуть.

— Да не за что, — вздохнула Ирина. И постаралась прогнать мысль о том, что надо было бы сделать все не так. По уму. Хотя, где он — тот ум-то? На этой мысли она и стала собираться.

Вот у нее тоже была своя традиция тридцатого декабря. Тайная. Многолетняя. Неукоснительная. Сама она считала ее… не то, чтобы постыдной, но какой-то будоражащей кровь. И тот факт, что она тщательно скрывала ее ото всех — только придавал всему происходящему особый шарм.

Тридцатого декабря каждый год она ездила в Москву. На концерт группы «Крещендо». Сидела близко от сцены — не в первом ряду, конечно. Но так, чтобы видеть лица солистов. И позволяла себе представлять, что будет, если когда-нибудь она решится.

Сказать о Саше. Подарить книжку. Просто подойти за автографом. Или подарить цветы…

Но всегда ее фантазии оставались лишь фантазиями. До тех самых пор, пока она не написала книгу. И все решилось странно быстро, даже особо без ее участия. Да и во многом, вопреки ему.

Она собиралась быстро. Платье, купленное давно, отчего-то алое. Неужели от того, что у Олеси, к которой с лета у нее были самые жгучие чувства, носила такой же цвет? Белье. Да такое, что сердце заходилось от предвкушения. Шпильки. Билет. Проверить бронь в гостиницу неподалеку от концертного зала. Любопытно, она столкнется сегодня с мамой и Сашей? Понятно, что к сцене она и близко не подойдет. Традиции, они такие… традиции. Хотя… Покосится на сумку, вспомнив черный-пречерный кружевной комплектик. Так. Традиция! Концерт. Музыка. Спокойно.

Но вот внутри все бурлило и кипело. После сегодняшнего утра, когда приехал Лева. Любимый…

Как странно. Как сладко. Как страшно.

Хотя обычное течение ее жизни тридцатого декабря было и так нарушено. Как было раньше: бабушка, Саша и Джесси дома. Кто-то в Москве. Тоже готовится идти на концерт. Кто-то в собачьей гостинице. А сам Лев не так давно ушел из ее дома, подарив ей просто предновогоднюю сказку.

Она вздохнула, вспомнив его всепоглощающую нежность. Эти пару часов, когда все исчезло, кроме них. Когда счастье было настолько здесь и сейчас, настолько переплетено между душами и телами, что казалось невозможным разорвать объятия и даже допустить мысль о том, что придется расстаться.

Он топтался в коридоре, не уходя, обнимая ее. То ли ждал, что она тихо проговорит: «Останься», то ли начнет собираться, чтобы уехать вместе с ним.

Но. Вот что она не будет делать сегодня — так это решать, что ей делать со своей (и не только своей) жизнью. Сегодня — только праздник. Только музыка.

Вот видела вызванное такси, как ее вдруг окликнули.

— Ирина!

Она резко обернулась. Только этого не хватало. К ней направлялся милейший декан ее факультета. Которого, вот честно говоря, несмотря на всю благодарность, не хотелось.

— Добрый день, Станислав Витальевич.

— Как вы? — импозантный, приятный. Волнующийся. Вот если объективно, то гораздо больше ей подходящий. Но. Не тот.

— Спасибо, хорошо.

— И вы уезжаете? — он внимательно посмотрел на нее, на сумку и подъехавшее такси.

— Да, — радостно ответила она. И поняла, что отпустило. Стало хорошо-хорошо. Легко-легко. И… правильно?

— Может быть, вы торопитесь? — Мужчина смотрел на нее с какой-то затаенной грустью.

— Вы понимаете, у меня складывается ощущение, что слишком долго тянула с этим.

— Жаль, — услышала она у себя за спиной, когда садилась в машину.

— На Московский вокзал? — спросил водитель.

— Да!

…

Лев чувствовал себя школьником-отличников, который удрал с уроков. Внезапно, сам себе удивляясь, замирая в сладком ужасе. И странно. И жутко. И классно. Ждешь, конечно, грома и молнии на свою бедовую голову. Понимаешь, что прилетит за дело. Но никогда никому не отдашь этот день.

День, подаривший ему надежду. Сладкую, как губы Иры. Обжигающую, как их сегодняшняя нежность, по которой он стал скучать, стоило закрыться двери вслед за ним.

Но это все ничего. Главное, что можно вернуться. Главное, что нужно договориться. Дать ей счастье. И быть счастливым самому. И — он был с этим уже согласен — никакого интерната для Саши. И, может быть, все-таки стоит позвонить маме и пообщаться с ней на Новый год. Тем более, что она в Москве. А вот любопытно было бы посмотреть на нее в сочетании с Антониной Георгиевной. Нет, не часто. К такому его нервная система была не готова. Но вот пару раз в год…

Он, сам себе удивляясь, остановился он перед тем, как нырнуть вовнутрь, в суету перед концертом. Достал телефон и набрал номер.

— Мам, у меня все хорошо. Я тебя люблю.

— И я тебя.

Мама не стала ни о чем спрашивать. Просто улыбнулась. И он, увидев эту улыбку, несмотря на то что видеть не мог, понял, насколько соскучился. И, кстати, ту мелодию, которую сочинил у Иры дома, после дня счастья… Вот ее маме обязательно надо было б сыграть.

А теперь — вперед. До концерта пара часов. А как ни готовься и не репетируй, всегда есть место истерической трагикомедии (микрофоны — они такие). С элементами буффонады, потому что всегда казалось, что будет плохо. И от этого было просто смешно. А еще все это тщательно приправлено абсурдистикой, куда ж без нее. Потому как никогда еще без каких-нибудь тупых накладок не обходилось. И, кстати, если вдруг начнется все гладко да спокойно, видимо все. Конец. Всему.

Лева влетел в концертный зал, раскланиваясь со всеми, кто встречался на пути. Переходы, переходы, переходы. Как он это любил. Служебный вход как причастность к странной тайне. Вроде бы и привыкнуть надо, а смотри ж. Все равно до сих пор щекочет. Он занесся на сцену, где его приветствовали гробовым молчанием, не слышно было даже дыхания остальных солистов в микрофоны. И оркестра как будто тут не было. Совсем.

— А? — он озадачено оглядел всех. — Что? Ну, опоздал. Немного.

А у самого, он же чувствовал это, лицо просто расплывалось. И просто невозможно было унять эту радость.

— Лимон съешь, — посмотрел на него печальный Артур. И судорожно вздохнул.

Выдохнул бас. Громко. С удовольствием. Радостно похлопал художественного руководителя по плечу Иван. Дирижер посмотрел как на любимого, потерянного, но счастливо обретенного сына. А вот музыканты оркестра — как на исчадье ада, что внезапно разверзся тут, посредине Москвы. И выдал всем на погибель своего лучшего представителя.

— С возвращением, — рассмеялись Иван и Сергей.

— Я вот думал, что концерт будем без тебя работать, — не удержался Артур.

— Как же-как же, — скривился Лева. — И не надейтесь.

— Как там в Питере? — раздался еще один хриплый каркающий голос, который художественный руководитель сразу и не узнал.

Обернулся. Присмотрелся. Встревожился:

— Олеся? Что с тобой?

Со сцены донеслось ехидное хмыкание:

— Клеопатра не досмотрела, — торжественно объявил Артур.

— Хорош прикалываться, — поморщилась Олеся.

— А при чем тут твоя кошка? — не понял Лева. — И что вообще происходит? И может, тебя домой?

— Поздно, — печально объявили ему. — Я буду слушать ваш концерт. Только пойте потише. Хотя бы сейчас.

Потише? Ну вот как можно было петь потише, если все внутри бурлило, кипело, переливалось. Пожалуй, так ему хотелось петь только в детстве, когда только-только начало получаться. И он осознал: какой это кайф — власть над залом. И вот сегодня он испытывал похожий полет.

— Так, — скомандовал Иван, — просто отстрой микрофон, сыграй что-нибудь на рояле. Ты ж без этого не уймешься. Прогоняем что-то одно. И все. Концерт скоро. Отдыхать.

— Я не распелся.

— Так тебе никто и не мешает, — ехидно заметил Сергей. — А я б поспал. Пока время есть. Я и так поднялся гораздо раньше, чем мог бы.

И что тут скажешь? Кроме как «спасибо» за то, что выручил с сыном.

Время тянулось. Леве хотелось, чтобы скорее зазвучал оркестр, чтобы они вылетели на сцену. Чтобы все зазвучало. И можно было б рассмотреть маленького слушателя. Самого главного на сегодняшнем выступлении.

Странности начались сразу после первой песни. Нет, наверное, до нее, потому что их никто не пытался накормить пирожками. Вот они же смирились с тем, что зрители из самых добрых побуждений пытаются уничтожить их фигуры. И только стали получать от этого удовольствие! Вкусно же. А тут. Такой облом. Еще Новый год называется! И ничего. А они уже и привыкли, ждали. И были голодными.

Но печаль с несостоявшимися пирожками померкла, когда зрители пошли к Леве. Да не с цветами, а с машинками. Причем пожарными. Красными. Очень красными. Наикраснейшими. Пластмассовые и железные. Коллекционные и китайские. Старинные советские. Разных мастей и размеров. Причем к нему одному… Остальным несли цветы, как и положено.

Он рассеянно смотрел на зрителей. На горку из машинок. Переводил взгляд на остальных. По крайней мере они четверо так точно не понимали, что происходит. И Машка ни о чем подобном не предупреждала. После очередной песни и подношений бас, и оба тенора стали выглядеть обиженными. О чем Артур, пользуясь тем, что концерт вел именно он, и сообщил зрителями:

— Мы тоже машинки любим! Только не в курсе, с чего такой флеш-моб. И… — ревнивый взгляд в сторону недоумевающего Левы, — с чего ему одному?

Машинки стали делить на всех. Лева ревниво отбирал себе те, что получше. Но их несли и несли. И все — пожарные. Красные. Цветов, правда, было немного. Ему лично. Потом пошли записки. Любопытный Артур не выдержал, засунул нос в бумажку и вдруг стал хохотать, сбивая весь ритм концерта. Лева осуждающе посмотрел на него, но тенор задушенно хрюкнул: «Простите», — и передал записку Ивану. Тот пробежал по ней глазами, загоготал. И сунул в руки Сергею. Все. И этот закатился. Трое выбыли. Они не могли остановиться.

Нет, ну нормальный такой последний концерт в году получается!

Лева пожал плечами. И отправился за рояль. Надо же было как-то спасать концерт.

— Я не знаю, что происходит, — вздохнул он. — Похоже у моих друзей… истерика…

Зал смеялся вместе с троицей из «Крещендо». Похоже, все были в курсе, кроме него. Ну и ладно. Веселым придуркам он открутит голову чуть позже.

Артур только махал рукой — типа, прости, брат. Мы вернемся, но не сейчас. Лева коснулся клавиш. Мелодия поплыла.

— Думаю, мы отпустим наших друзей успокоиться.

Сергей вскинул руки над головой и пожал их. И троица удалилась. Еще б стразу отключили микрофоны, чтоб их.

— Я тоже хочу машинку, — донесся голос Сергей. Громкий такой. Бас же все-таки.

— И с чего только у Левы было тяжелое детство?

Артур-Артур, погоди. И к тебе принесется пожарная машина с полным боекомплектом. Потом шиканье. Ивана. И они, сообразив, отключили микрофоны. Да ну. Свершилось! Профессионалы, а. Ему даже не было интересно, что написано в записке. Он просто хотел петь. Или?

Мелодия счастья, мелодия, которая жила в нем. К которой он так и не решился подобрать слова, потому что они были лишние. Как и попытки разобраться с Ириной в том, что происходит и как жить дальше.

Он играл, вспоминая тот вечер. Их поцелуи. Сашу. Акулу, которая никуда не торопилась. Смех Ирины. Снежинки, что вились вокруг них, словно спрашивая: «Так — хорошо?»

Музыка напевала о счастье. О котором не стоит говорить. О котором не стоит ругаться — тем более. Его просто надо пусть на порог. Помолчать о нем. И принять.

В какой-то момент ему даже показалось, что Ирина здесь. Что она стоит около сцены и смотрит на него. Глаза — на мокром месте. Но в них целый океан любви и нежности. Он доиграл, вздохнул — то ли сам, то ли клавиши под его пальцами… Как жаль, что это видение. Как жаль, что музыка отзвучит, а любимая, что осталась в другом городе, который тоже заносило снегом, так и не услышит…

Аплодисменты были негромкие, словно зрители хотели дослушать мелодию, что еще звучала, потихоньку уплывая вдаль. Он поднялся, поклонился и тут…

— Ира? — выдохнул он против воли, тоже забыв про включенный микрофон. Потому что видение не желало исчезать. — Ира!

Она стояла у сцены. И просто смотрела.

Лева вскочил. И разом забыв и про концерт, и про тысячи глаз зрителей, и про то, что остальные солисты за сценой — кинулся к ней.

Зал замер, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть совершенно фантастическое зрелище. Лева спрыгнул — идти к ступеням справа или слева от сцены сил не было совсем — и бросился обнимать Ирину. Та прижалась к нему. И они застыли. Слепые, глухие и неподвластные всему, кроме своего счастья.

Кто ж смотрел на то, что на сцене появились остальная троица, которая сначала совершенно растерялась. Казалось: вот новогодний сюрприз для верных фанатов — так сюрприз, пока не раздался еще один голос. Детский, звонкий. Полетный.

— Мама! Папа!

И к паре подлетел мальчика лет четырех-пяти. С пожарной машинкой в руках.

— Пап, и я тебе машинку принес! Мам, а ты что без машины?

Лева подхватил Сашу на руки — и прижал к себе.

— Я вас люблю, — проговорил он как будто бы тихо. Но отчего-то эти слова услышали все.

Зал вздрогнул от аплодисментов. Ира, Саша и Лева разом очнулись. И безумно смутились. Заозирались, словно не понимая, кто все эти люди и как они попали на их семейное торжество.

Но повинуясь взмаху руки Артура, заиграл оркестр. К Леве спрыгнули остальные, передали микрофон. Зрителям на миг показалось, что Сергей буркнул: «Пой, урррод!» И Лева мгновенно включился. Но этого, конечно же, просто быть не могло. Просто массовая слуховая галлюцинация.

Концерт потек своим чередом, с необычайным подъемом. Потом был антракт, в котором народ просто бурлил. И никто не обратил внимание на разборки среди одной весьма пафосной пары, что сидела на концерте в первом ряду.

— Вот скажи мне, Олег, что ты к этому безобразию не имеешь никакого отношения! — выговаривала красивая дама в умопомрачительных бриллиантах представительному господину.

— К приезду Иры — конечно, нет. И с мальчиком обошлось без меня, — посмеивался господин.

— А с машинками? — отчего-то хмурилась дама.

— Ну, с пирожками я прокололся, ты узнала, — пожал широкими плечами под безупречным смокингом господин, не демонстрируя ни тени смущения или раскаяния. — Надо же было придумать что-то еще для твоих любимцев. Так что…

— Олеееег.

— Что Олег. Морды набить нельзя — им работать. И ты рассердишься, счастье мое. Но и остаться в стороне я не могу. Что-то ж надо придумать, раз моя душа просит. Ты и так с ними больше времени проводишь, чем со мной. Я, может, ревную!

— Олееег. Что с машинками дурацкими. И что было в записке?

— Почему машинки дурацкие? — обиделся господин. — Они пожарные.

— Ладно, я тебе тоже такую куплю, не переживай. А что было в записке?

— Ну, что Левушка игрушек в детстве отродясь не имел. Максимум — деревянные кубики, прибитые к полу. Тяжелые воспоминания, понимаешь. Душевная травма. Поэтому надо спасать любимого артиста. Он ведь очень стесняется, но хочет пожарную машинку. Ну, какой он был лишен в детстве. Когда еще пожарником хотел стать.

— Кто пожарником, — вдруг стала смеяться Олеся. — Лева?

— Ну, мало ли…

— Ты кровожаден!

— А то! — оскалился господин.

А вот фанатам было не до этих двоих. Ревнители, ценители и почитатели гудели, как растревоженный улей.

— Странно вообще, что никто ничего не знал.

А глава фан-клуба печалилась. Такая информация — и мимо! Как так-то!!!

— Я же знаю все! По дням. А тут…

— Как это зачатие мимо тебя прошло? — ей подали бокал шампанского. Надо ж как-то утешить человека.

— Это мальчику сколько?

— Около пяти. Где это их носило в тот момент?

— Где то ж носило.

— Ох ты-ы-ы-ы…

— А я вот думала, что выступление мальчика на корпоративе — утка.

— И я.

— Зато я знаю, что за гадость была с видео! И кто его сделал. Точнее, кто даты перебил и выложил, — вдруг воспряла духом глава фанклуба.

— Тоже мне — секрет. Да бывшая Левина, которая пиарщицей у них трудилась!

— А вот и нет!

— Быть не может. А кто?

— Слушай, там девчонки-подружки молодость вспоминали, видео гуляний нашли. Они про него и думать забыли, а тут что-то навеяло. И понеслось. Говорят, что пошутить хотели. Без всякой задней мысли.

— И без передней.

— Видимо. А числа перебили на записи зачем?

— Чтобы смешнее было.

— Нет, ну а чем не идея, — саркастически усмехнулась дама постарше. — Семьям было особенно приятно.

Во втором отделении вышли работать на сцену все четверо. Хотя зрители заключали пари, что Лева уедет. Поэтому, увидев его, зрители разразились такими овациями, что Артур не выдержал:

— Я так понимаю, можно уже не петь.

Овации сменились каким-то нереальным шквалом. И… концерт потек своим чередом.

Финальная песня, финальный аккорд. Цветы, подарки на Новый год. Кто-то все-таки передал пирожки.

— Урааа! — внезапно закричал Иван, увидев еду. Остальные посмотрели на него с вполне читаемыми неприличными словами во взглядах. Тенор смутился.

Поклоны. Песня на бис. Еще одна, под ворчание Сергея, что их точно не будут пускать в этот концертный зал работать.

Еще раз спели. Уже в самый-самый последний раз. Впрочем, все как обычно. И… все. Вдруг стало тихо-тихо.

Можно замереть, расслабиться, выдохнуть, продышаться. Вспомнить, что собирались распить бутылочку шампанского. Послушать сетования Маши о том, что цветов не хватит, чтобы сфотографироваться так, чтобы лица и руки были закрыты.

— И как я буду розыгрыш билетов на февральский концерт проводить? Там народ жаждет, а я обещала. Хотя… Так. Все берите цветы. Лева, ты закрывай лицо пакетиком, в другой руке — машинка. Разыграем билеты по самой смешной подписи!

Юный монстр пиара была как всегда на высоте.

— Ты не ребенок, а тиран, — улыбнулся ей Артур. Вот почему с собственной дочерью у него не получается нормально общаться?

— Учусь у лучших.

— Слушай, — восхитился даже Томбасов. — Может, тебя ко мне в пиар-службу переманить?

И он кинул на музыкантов довольный взгляд. Дочь Олеси посмотрела на него укоризненно. Потом улыбнулась, подошла. Что-то тихо сказала. И… суровый, каменный бизнесмено-человек просто расцвел.

— Ребята. — К ним забежала сияющая Олеся. — Лева! Смотрите, кого я к вам привела.

Ира, Саша. Антонина Георгиевна. И… Лева увидел маму. Смущенную и счастливую. Мгновение — он всех обнял. Разом. Благо, что руки длинные.

Поймал взгляд Ирины — смущенный, счастливый. И не выдержал. Притянул ее к себе. И замер.

— Да целуйтесь, — проворчал Саша, точь-в-точь как старый дед. — Вам можно.

Ира и Лев смущенно переглянулись и едва-едва коснулись друг друга. А что? Увлечешься еще — потом будет неловко.

— Традиционное шампанское! — торжественно объявил Иван. — И по домам. Ну, ребята. Давайте шевелиться, а!

И Артур вдруг понял, что ему хочется остаться одному. В пустоте. Хотя б на мгновение. Он вышел из праздничного шума к галерее, что опоясывала концертный зал, прислонился раскаленной щекой к обжигающе-холодному стеклу. И стал смотреть на снег, что заносил Москву.

Достал телефон, набрал номер, который много-много раз клялся себе не набирать.

— Почему дочь на концерт не отпустила? Мы же договаривались, — тихо проговорил он. Но мирных интонаций в голос добавить все равно не получилось.

— Может, потому что она и сама не очень-то и хотела, — ответил ему недобро женский голос.

— Я могу ее увидеть?

— Слушай, мы уже уехали Новый год праздновать. Прости, не до тебя.

И длинные гудки.

— Привет, — раздался совсем рядом чарующий женский голос. Очень старательно интонирующий, чтобы эти самые чары изобразить. Артур развернулся — и привычно засиял улыбкой.

— Привет.

Девица была хороша. Эдакое совершенство, мнящее себя хищницей. Они стояли и пристально друг друга рассматривали.

— Автограф? — ослепительно улыбнулась она, ловко достала из глубокого выреза маркер, подошла и протянула музыканту.

— Отчего бы и нет.

Их отражения в стекле смотрелись вполне гармонично. Просто рекламный постер из серии «Они успешны по жизни».

Он с шутовским поклоном принял маркер и сделал вид, что задумался, где писать. Девица вскинула взгляд. Артур рассмеялся. С норовом.

Написать на упругой груди свой номер телефона. Рассмеяться в ответ на недовольный взгляд Левы, который вышел зачем-то вслед за товарищем по музыке.

— И кто это? — недовольно посмотрел руководитель вслед упорхнувшей девице. — И как она сюда пробралась?

— Да какая разница, — Артур похлопал счастливца по плечу. — Давайте-ка по домам, вас ждут.

— Слушай, — скривился Лева. — Как-то она на Дану похожа.

— Да пошел ты, — беззлобно ответил тенор. — Перековался на ходу. Семьянин, а.

— Слушайте, — выскочила Маша. — А там зрители не совсем расходятся. Говорят, вы им автограф-сессию обещала. Погнали, а то Иван стонет.

— И я стону, — сообщил Лева, тем не менее, не отводя недовольного взгляда от тенора.

«Ну, погоди, — мелькнула у Левы мысль. — Осчастливит тебя жизнь — не отобьешься».