Глава 14. Пожалуйста, поведитесь

Вадим встает с кресла, приоткрывает дверь балкона и чиркает зажигалкой, прикуривая. Это словно предлог, чтобы оказаться подальше от меня.

— Просто… — он выдыхает дым в щель и только потом смотрит мне в глаза, — еще не время.

— Или вы знаете, но стесняетесь сказать?

У него бровь так характерно взлетает, что я против воли улыбаюсь.

— Может, я и не прав, — хмыкает он. — Может, ты уже и готова. Но это точно между тобой и этой картиной. Я здесь лишний.

Подаюсь вперед. Смотрю на него, прищурившись.

— Значит, вы знаете, но молчите… Что ж вы ломаетесь, как девочка? — Мне становится жарче от моей смелости.

Вадим коротко смеется, запрокинув голову. Любуюсь им, глаз не могу отвести.

— Я на такое не поведусь!

— Пожалуйста, поведитесь, — искренне прошу я, хмелея еще больше от этой ситуации, ее интимности, его близости.

Вадим делает затяжку, не сводя с меня глаз. Он словно раздумывает, насколько можно быть со мной откровенным. Накручиваю на палец локон и легонько его подергиваю. Я бы сейчас съела жменю ирисок.

— Я думаю, Лера, что это ты — девочка, — говорит он серьезным тоном. — Что у тебя нет сексуального опыта, но есть потребность. А еще есть четкие родительские установки, которые мешают тебе расслабиться и просто чувствовать — без оглядки на хорошо или плохо.

Невольно вжимаюсь в спинку кресла, кровь приливает к щекам. Я еще ни разу в жизни ни с кем не вела настолько откровенные разговоры. Тем более, с мужчиной. Тем более, глядя ему в глаза.

— И вы все это поняли по моему выбору картины? — спрашиваю я, отставляя кружку на стол. Потом снова ее беру — просто не знаю, куда деть руки, куда деть взгляд. Откашливаюсь и снова смотрю ему в глаза.

— Нет, конечно. — Огонек его сигареты чертит в воздухе зигзаг. — По выбору картины я это только предположил. А понял по твоему поведению, по твоим реакциям. И вопросу, который ты мне только что задала.

Господи, как душно… Как душно, откровенно и волнующе. Этот разговор — как пытка, которую хочется продолжать бесконечно, потому она причиняет удовольствие.

— Допустим, вы правы… — Я ерзаю в кресле, будто устраиваюсь поудобнее, а на самом деле — не нахожу себе места. — Но почему я так реагирую на картину?

— Потому что в твоей жизни, как я уже сказал, полно предубеждений и запретов. Никакого секса до восемнадцати, никакого секса с малознакомыми мужчинами… и дальше по списку. А с картинами иначе — насчет картин запретов нет. Вот через них и открываются твои желания. Иными словами… — Он поспешно тушит сигарету в пепельнице. — В общем, смотри, как это работает.

Он берет с пола позолоченную раму от картины и садится в кресло.

— Вот ты смотришь на меня — и что видишь? — увлеченно говорит он — прямо как в подкастах. — Преподаватель, намного старше тебя, встречается с университетским куратором, от которой зависит твое будущее. Нельзя. Запрещено. Но если вот так? — Он ставит рамку на стол, и сам оказывается в ней — как портрет. — Так можно чувствовать.

Я смотрю на Вадима в этой рамке — на его карие глаза с бликами огня, на четкую линию чуть приоткрытых губ — и чувствую… Я в полной мере чувствую, как до головокружения учащается дыхание, наливается тяжестью низ живота, как — боже мой… — влага выделяется на белье.

Смотрю на Вадима, не мигая, замерев, будто притворяясь, что все это происходит не со мной.

Вадим опускает рамку на пол. Смотрит на меня в упор, прожигая взглядом, раздевая до сердца. Смотрит так, будто понимает, что именно я сейчас чувствую.

Мне от этого неловко, но так волнительно, так жарко, что, кажется, я запекаюсь в этой толстовке, как в духовке. Сзади по шее скатывается капелька пота. Надо снять толстовку, хотя бы расстегнуть. Я берусь непослушными пальцами за язычок молнии.