Глава 11 Лебединая песня

О том, чтобы сидеть сложа руки и ничего не делать для спасения собравшихся на тот свет дуэлянтов, не могло быть и речи. – Где? Когда? – спросила, ощущая, что у меня земля из-под ног уходит. – Дык у Озеровых, во дворце на Базарной, – ответила моя бессменная помощница. – Заявился к ним и прямо с порога перчатку Николай Ляксеичу в лицо-то и бросил. – Каком ещё дворце? Ой, не это. Где стреляться будут? Когда? – Дворцом ведь дом-то ихний кличут. А дуэль… через три дня условилися. Где не знаю, но ежли хотите, поспрошаю, – предложила Агриппина. – Маня сказала, что младшенький-то Антихрист не хотел вызов принимать, но отец его настоял. Ляксей Семёныч, тот, что вас сыну тогда сосватал. И тут я вспомнила, что синеглазый – наследник самого богатого купца Коломны. – Погоди, что? Сосватал? Когда это? – уцепилась я за новую информацию. – Так аккурат перед тем, как вы замуж за Щербакова-то собрались. И это запамятовали? Вы же тогда при всём честном народе Николай Ляксеичу отказали, да ещё и морковником* ославили. Вот он и взъелся на вас с тех пор. Хотя, думается мне, что сам Озеров куда больше тогда был обижен, чем его сынок. Вот это новости! Антихрист-старший хотел женить сына на Евдокии, а та взяла и сделала финт ушами, да ещё какой. Не испугалась порицания и народной молвы. А я-то думала, что она безвольная дама. Уточнять, что значит морковник, я не стала. Догадалась. – Вся Коломна над Николай Ляксеичем тогда за глаза смеялась. Грешно так говорить, конечно, но он ещё хилый такой был, как курёнок ощипанный. Это сейчас в плечах раздался и больше стал на кабана походить. Над таким и не подтрунить. Желчь, видать, выхода не находит, вот он и пухнет со злости. Ответить-то вам ему было нечем. Стало быть, и впрямь морковник, раз смолчал да так и не женился ни на ком с тех пор, – женщина захихикала, но я её воодушевления не разделяла. Смелость смелостью, но такого врага себе нажить надо ещё умудриться. Хотя нет, двоих разом. По этой части у Евдокии, видимо, талант имелся, да ещё какой. – Я к себе. Если придёт кто, предупреди, пожалуйста. А то повадились ко мне без стука наведываться всякие нежданные гости, – сказала я и решила собраться с мыслями. Бежать к Константину и уговаривать его одуматься означало, что его благородный поступок мне ни за грош не сдался, и я готова безропотно пойти замуж за Озерова. Отправиться на поклон к тем, кого оскорбила и ославила на весь город, тоже было нельзя. Даже если бы меня приняли во “дворце”, решили бы, что у меня с Шевлягиным роман. А иначе зачем молодой вдове за унтер-офицера заступаться? И опять же пришлось бы идти замуж за Ляксеича. Куда ни плюнь, везде он. – Чтоб тебе пусто было, синеглазый! – сквозь зубы прошипела я, проходя мимо гостинной комнаты, в которой уже давно заприметила старенькое пианино. Судя по тому, что на нём стояла партитура, подписанная именем Евдокии, принадлежало оно ей. Значит, девушка играла. Остановилась в дверях и засмотрелась на деревянный лакированный корпус инструмента, на оставленную открытой крышку. Непорядок. Подошла ближе, чтобы её закрыть, но вместо этого провела пальцами по клавишам, которые показались мне удивительно тёплыми, хотя в комнате было зябко. Взяла терцию, квинту, мажорный септаккорд. Удивилась тому, что знаю названия всего того, что просто наугад натыкала рукой. “Я умею играть? Или умела Евдокия?” Села на стул, зачем-то нажала ногой педали, проверяя. Что? Душа просила музыки, поэтому я решила рискнуть. Аккорд. Ещё один. И совсем скоро по гостинной разлилась мелодия, дающая понять, что я определённо умею играть. А затем на ум пришли слова моего любимого романса, идеально ложащиеся на музыку. И я… запела. Я грущу, если можешь понять Мою душу доверчиво нежную, Приходи ты со мной попенять На судьбу мою, странно мятежную. Мне не спится в тоске по ночам, Думы мрачные сон отгоняют, И горючие слезы невольно к очам, Как в прибое волна, приливают. Как-то странно и дико мне жить без тебя, Сердце лаской любви не согрето. Видно, правду сказали, что будто моя Лебединая песня пропета.** И так стало на душе светло и легко, что все заботы отошли на второй план. Мысли прояснились. Важным для меня стало то, что я жива, здорова (ну или почти), руки-ноги на месте, голова соображает, а значит, я со всем справлюсь. И плевать, кто и что обо мне подумает. О Евдокии и так уже весь город шушукается. – Агриппина, – позвала свою помощницу, которая тут же показалась в дверях, – мне нужна бричка. Есть у нас на это деньги? – Зачем же деньги? У нас своя имеется. Конюху скажу, он фабришную скотину запряжет. Куда ехать изволите? – Во дворец! – выдала я и сама удивилась тому пафосу, с которым это прозвучало. – Кхм, к Озеровым на Базарную. Одевшись в скромное тёмно-коричневое бархатное платье и пальто, а также прихватив с собой бессменную шаль, я отправилась в гнездо порока и греха, как выразилась Агриппина, представляющее собой огромное здание в два этажа (с третьим мансардным), с колоннами, лепниной и прочими атрибутами, кричащими о несметном богатстве людей, в нём проживающих. Пока ехала по городу, осматривалась вокруг. Всё здесь казалось мне знакомым, будто я не просто бывала в Коломне раньше, а хорошо знала это место. Желтостенная громадина “дворца” на Базарной площади тоже не показалась мне чем-то не от мира сего. Я уже видела это здание, и, кажется, не раз тут бывала. И если последнее вполне могло быть правдой, то “не раз” очень и очень настораживало. Попросив конюха, или кто он там был, подождать меня на углу, неуверенно постучала специальным молоточком в массивную входную дверь. Мне открыла молодая девушка в одежде прислуги. – Ой, Евдокия Петровна? – на лице её отразилось не только удивление, но и немалый испуг. Будто привидение увидела. – Здравствуйте. Мне бы с Алексеем Семёновичем поговорить, – озвучила я цель своего визита. – Дома ли твой хозяин? – добавила, вспомнив, что я вроде бы как не из крестьян и могу чуточку понаглеть. – Нет его. Уехал на завод. Из мужчин дома только молодой господин. Доложить ему? – едва ли не заикаясь, поинтересовалась девушка. – Да, будь так добра. – Проходите, – распахнула двери прислуга, приглашая войти. – Обождите в приёмной. Я сообщу ему, что вы пришли. Меня проводили в гостевую комнату в правом крыле здания, предложили устроиться на обитом алым бархатом диванчике и оставили одну. “Доложит она, как же. Да у неё поджилки трясутся. Боится хозяина? Или её пугает тот факт, что нужно сообщить ему именно о моём приходе?” Пока разглядывала обстановку, поймала себя на мысли, что слышу знакомую мелодию. До того знакомую, что аж скулы свело. Встала с диванчика и вышла из гостиной. Возле лестницы, ведущей на второй этаж, слышимость была в разы лучше. Мне не показалось, во дворце кто-то играл на гитаре. Ту же мелодию, которую совсем недавно я исполняла на пианино. Романс “Лебединая песня”. Невидимый музыкант так шикарно играл, что мне показалось, будто пальцы его задевают не натянутые гитарные струны, а касаются фибр моей души. Перебор, баррэ, ещё перебор. – Николай Алексеевич, – услышала голос служанки, – простите, что отвлекаю, но к вам госпожа Щербакова. Мелодия резко оборвалась. Мне показалось, что у инструмента внезапно лопнула струна. – И-з-з-з-вините, – дрожащий голос девушки дал понять, что хозяина её слова не обрадовали. – Велите спровадить? Ответа я не услышала, так как до меня наконец дошло, что виртуозным музыкантом был сам Николай. В голове всё ещё звучал мой любимый романс, но совсем скоро его вытеснила одна единственная мысль: “Почему он играл именно его?” *Морковником называли мужчину, который не был женат, при этом у него не было каких-либо физических недостатков. В таком случае односельчане начинали подозревать его в половом бессилии. **Мария Пуаре “Лебединая песнь”