Глава 24

Катя. Я сидела на кухне, вцепившись в чашку с чаем, и пыталась не думать. Не получалось. Отражение в стекле кухни – взъерошенная, бледная я, со спутанными мыслями и чувством, что мир медленно, но верно рушится. Было бы проще, если бы Громов оказался именно таким, каким я представляла его в своей голове все эти годы. Лёгким на подъём, свободным, безразличным к семейным ценностям и обязательствам. Но он не такой. Его слова всё ещё крутились в голове. «Ты меня услышала. Теперь ты не одна, Пушкина». Эти слова гудели внутри, вызывая странное, тревожное, но такое тёплое чувство. Я не знала, как к этому относиться. Как долго он протянет? Когда его это утомит? Когда он сбежит, развернётся и уйдёт, сказав, что всё это не его проблема? Как объяснить Максиму, если это случится? Чёрт. Я закрыла глаза, вцепившись в чашку. Максим. Сын спал, тихо посапывая в своей комнате, но даже во сне его маленькие пальчики судорожно сжимали плюшевого льва. Мой малыш. Я встала, бесшумно подошла к его кровати, провела пальцами по волосам. Он что-то пробормотал во сне, лицо его дрогнуло, и вдруг, на фоне тишины, я услышала: – Папа… Я замерла. Гром. Просто грёбаный гром в голове. Я судорожно сглотнула, прикрыла рот ладонью, ощущая, как что-то внутри медленно ломается. Он никогда не говорил это слово. Папа. Максим знал, что его нет. Я объясняла, что он не с нами, что у нас всё в порядке, что у него есть я, и этого достаточно. Но… оказывается, недостаточно. Я вдруг вспомнила, как он тянулся к Громову. Как вцеплялся в него маленькими пальчиками. Как смотрел. Как будто знал. Как будто чувствовал, что это он. Мне нужно было что-то сделать. Я развернулась, пошла обратно на кухню и схватила телефон. Нажала на контакт. Громов. Ночь, время позднее, но мне было плевать. Я просто хотела услышать его голос. Короткие гудки. – Ты не спишь? – голос хриплый, низкий. – Нет, – выдохнула я. – Что случилось? – Мне страшно. Тишина. – Катя, – его голос стал напряжённым, сосредоточенным. – Что произошло? Я сжала телефон. – Не по телефону. В трубке раздался шум, звук шагов, щелчок двери. – Ты дома? – Да. – С Максимом всё нормально? – С ним – да. – С тобой – нет. Я закусила губу. – Я уже еду. Я вдруг почувствовала, как напряжение спало. Не полностью, но будто кто-то взял на себя часть моего страха. Я закрыла глаза. – Спасибо. Он приехал быстро. Стук в дверь был уверенным, чётким, как всегда. Я открыла и встретилась с его взглядом. Он смотрел пристально, оценивающе. – Ты бледная. – Я всегда бледная, – хмыкнула я. – Нет, не так. – Он закрыл за собой дверь, снял куртку. – Ты на нервах. Я тяжело выдохнула. – Проходи. Громов уверенно двинулся на кухню, сел за стол, скрестил руки на груди и посмотрел на меня, да так, что мне хотелось или заорать, или выбежать из квартиры. Слишком… лично. – Мы так не договаривались, – пробормотала я, потерев висок. – А как мы договаривались? – он приподнял бровь. – Я не знаю… Он кивнул, чуть подавшись вперёд. – Что происходит между нами, Пушкина? Я напряглась. – Я не понимаю, о чём ты. Громов хмыкнул, сложил руки на стол. – Правда? Я кивнула. – Ты врёшь. Я резко подняла голову. – Женя… – Я не идиот, Катя. Ты хочешь, чтобы я был рядом, но боишься этого. Я сжала губы. – Я не боюсь… – Брось. Я закрыла глаза. – Просто… всё слишком сложно. Он смотрел долго. – Ты не привыкла, что тебе помогают, да? Я подняла на него взгляд. – Что значит «помогают»? Я сама справлялась все эти годы. Сама. Без тебя. Громов медленно кивнул. – Я знаю. Он наклонился ближе. – Но теперь ты не одна, Пушкина. Я закусила губу. – Ты ведь уйдёшь. Он напрягся. – Что? – Ты уйдёшь. Через месяц, два, полгода. Поймёшь, что всё это не твоё, что быть отцом – это не так легко, и просто исчезнешь. Я выдохнула. – А мне потом объяснять это Максиму. Объяснять, что тебя не было, а потом ты был, а потом снова нет. Громов молчал. А потом вдруг выдохнул и потёр ладонями лицо. – Ты, правда, так обо мне думаешь? Я не знала, что сказать. Он медленно кивнул, чуть наклонил голову. – Я тебе рассказывал, чем я занимался? Я моргнула. – Про горячие точки? Я кивнула. – Знаешь, что я там видел? Голос его стал глухим, напряжённым. Я не ответила. Громов смотрел на меня, потом выдохнул и начал говорить. – Мы штурмовали дом. Типичная зачистка. Ничего особенного, но мы нашли женщину. Я напряглась. – Она была одна. Беременная. В схватках… Хрен знает сколько уже в схватках! Она умирала… Я сжала пальцы в кулаки. – Пуля задела бок. Потеря крови. Но она даже не плакала, не кричала. Только держала живот и смотрела на нас. Громов на секунду замолчал, словно проглатывая эмоции. – Мы привезли её на базу. Сделали УЗИ, поняли, что у ребёнка обвитие. Нужно кесарево. Я сглотнула. – Но ей нельзя было под наркоз. Она просто… была слишком слаба. Тишина. – Она смотрела на меня. На нас. Говорила что-то на своём языке. Потом переводчик перевёл. Я моргнула. – Она просила спасти ребёнка. Хотела, чтобы он жил. Громов сжал кулаки. – Но он не выжил. Мы не успели. Он умер, а за ним… за ним и она. Я судорожно вздохнула. Громов медленно выдохнул. – А потом приехал он. Её муж. Я вздрогнула. – Хаким Каримов. Он наклонился, посмотрел мне в глаза. – Он винил нас. Винил меня. Я видел людей, которые теряли близких. Некоторые уходили в себя, замыкались, превращаясь в оболочки без души. Другие впадали в ярость, срывая боль на всём, что попадалось под руку. Но когда в палатку вошёл он, я увидел совсем другое. Переводчик не успел сказать ни слова. Хаким увидел её. Свою жену. Он застыл, буквально врос в пол, схватившись за грудь, как будто боль была настолько сильной, что пробралась физически. Его губы дрогнули, дыхание сбилось. Он сделал шаг вперёд, другой… И сорвался. Крик, который вырвался из его горла, невозможно было назвать человеческим. Он упал перед носилками, трясущимися руками потянулся к её лицу, провёл пальцами по холодной коже, словно пытался разбудить. Я не знал языка, но понимал всё. Глаза его метались, губы беззвучно двигались. Он тряс её за плечи, что-то, повторяя, срываясь на стоны, на рычание, на хриплое, болезненное дыхание. Потом его взгляд скользнул вниз. На пелёнку, в которой был замотан крошечный комок. Мгновение. И словно в теле у него что-то сломалось. Он перестал дышать. Я видел это. Этот момент, когда жизнь человека рушится. В глазах у Хакима не осталось ничего. Ни осознания, ни надежды. Только пустота и чёрная, смоляная боль, которая затопила его целиком. Он не трогал ребёнка. Не смог. Просто наклонился над женой и застонал, как раненый зверь, закрывая лицо ладонями. Когда мы с переводчиком попытались его увести, он закричал. Он бился, рвал воздух руками, его ноги скользили по полу, но он пытался вернуться к ним. Он проклинал нас. Я не понимал слов, но чувствовал. Каждое слово было пропитано ненавистью. И тогда я понял. Этот человек никогда не простит. Я не знала, что сказать. – Катя… он не оставит всё просто так. Было опрометчиво думать, что он забудет… Но и на тот момент сделать с ним что-то мы тоже не могли. Оставалось надеяться, что он сможет пережить… Не смог, как видишь. Я закусила губу. – Что ты собираешься делать? Он поднял бровь. – Охранять тебя и Макса. Я выдохнула. – Женя… – Нет. Ты не уедешь к маме, ты не сбежишь. Я с вами. Поняла? Я смотрела на него, не зная, что сказать. – Поняла? – повторил он. Я медленно кивнула. Он посмотрел пристально, потом вдруг протянул руку и осторожно коснулся моей ладони. Тепло. Чёрт. Я сглотнула. Он улыбнулся. – Ты можешь мне не верить. Пока. Но я не уйду. Я смотрела на него. Чёрт. Я в это поверила.