Глава 25

Доктор Громов. Утро. Опять эта чёртова больница. Я сижу в ординаторской, медленно пью кофе и думаю, какого чёрта меня так швыряет. Обычно после ночных смен я тупо валюсь в кровать и отсыпаюсь до последнего, но не сегодня. Сегодня я чувствую себя странно. Тревожно. Непривычно. Да и смены ночной не было… Если не считать вчерашний разговор с Катей… Может, потому, что я вчера сидел у неё на кухне и смотрел в её чёртовы глаза, в которых читался страх, недоверие, но… ещё что-то. Что-то, что не давало мне покоя. Я провёл рукой по лицу, выдыхаю. Ладно, надо собраться. Сглотнув остатки кофе, я выхожу в коридор, закатываю рукава халата и почти лбом врезаюсь в кого-то. Ступаю назад, уже готовый огрызнуться, но в нос сразу же бьёт запах. Этот запах. Катя. Она стоит передо мной, придерживая Максима за плечи, и упрямо смотрит в сторону, будто не хочет меня видеть, но не может не заметить. – Ну, здравствуйте, Екатерина, – усмехаюсь я, чуть склонив голову набок. Она резко переводит на меня взгляд, а потом, что-то пробормотав себе под нос, одёргивает сына. А вот Максим на меня смотрит совсем иначе. – Дядя Женя! – его голос звонкий, довольный. Он дёргает мать за рукав, показывая на меня, как будто я волшебный приз. Катя напрягается, её пальцы судорожно стискивают его плечо. – Максим, не мешай… – пытается она, но сын даже ухом не ведёт. Он отпрыгивает от мамы, делает пару шагов ко мне и задирает голову. – Ты сегодня на работе? – его глазёнки блестят от восторга. Я улыбаюсь. Бесовский пацан. Весь в меня… – Ага. – А ты занят? Катя тихо ахает за его спиной, но я лишь криво ухмыляюсь. – Для тебя? Всегда найду минутку, мелкий. Он сияет. Катя громко выдыхает. – Максим, пойдём… – Я хотел… – Максим останавливается на полуслове, смотрит на меня, потом на маму и соображает, что что-то тут не так. Он хмурит брови и неожиданно берёт меня за руку. – Мам, ты чего? – спрашивает он, смотря на неё снизу вверх. – Он же хороший. Катя открывает рот, чтобы что-то сказать, но… замирает. Я почти слышу, как щёлкает что-то у неё в голове. Ну давай, Пушкина, как ты из этого выкрутишься? Она прикрывает глаза, будто собираясь с мыслями, а потом… – Максим, ты замёрзнешь. Надо одеться как следует, – Она делает шаг ближе, но сын отходит на шаг ко мне. Катя закатывает глаза. – Боже… Громов, завяжи ему шарф, что ли. Я приподнимаю брови. – Слушаюсь, командир. Пока она осознаёт, что только что сказала, я присаживаюсь на корточки перед Максимом, беру его тёплый шарф и медленно, аккуратно, завязываю его на узел. Пацан терпеливо ждёт, не дёргается. И только когда я поднимаю на него глаза, понимаю, что он смотрит. Как-то… слишком внимательно. – Что такое, мелкий? Он улыбается. – Ничего. Ты просто… даже лучше мамы делаешь. Мама всегда затягивает… Я моргаю. Катя шумно выдыхает, отводя глаза. Блин. Неловкое молчание висит в воздухе. Надо разрядить. – Ну вот, а ты боялся, что я тебя задушу, – говорю я нарочито серьёзно. – Всё, теперь ты не замёрзнешь. Максим весело смеётся. Катя застывает. Я вскидываю бровь. Она закрывает лицо ладонью. – Что? – я ухмыляюсь. – Смешной я, что ли? Она опускает руки, смотрит на меня… и всё же улыбается. Я замираю. Первый раз. Первая чёртова улыбка. Господи, как же она ей идёт. Губы мягкие, глаза чуть блестят, а уголки губ дрожат, будто она не хочет улыбаться, но не может не сделать этого. Она осознаёт, что я на неё смотрю, и её улыбка тут же гаснет. – Ох… Ладно, мы пошли. Я едва сдерживаю ухмылку. – Уже? Катя стреляет в меня взглядом. – Громов. – Ну что, Пушкина? – Перестань. Я хмыкаю. – Чего? – Вот это вот… – она машет рукой, заливаясь румянцем. О, так-так. Ей неловко. Я ухмыляюсь шире. – Я просто стою тут. Или это тебя тоже смущает? – Женя! – она зло сверкает глазами. Я наклоняюсь ближе. – Ты сама-то понимаешь, что краснеешь? – Нет! – Да? – Ты… ты… – она смотрит на меня так, будто хочет убить, но почему-то не уходит. Я смотрю на её губы. Она чувствует это. Я знаю, что чувствует. Она глотает воздух, потом вдруг дёргается назад и разворачивается. – Всё. Мы ушли. До свидания. Она почти бегом тащит Максима в сторону. Я скрещиваю руки на груди и ухмыляюсь. – Думаешь, убежала, Пушкина? Она замедляет шаг, будто слышит, но не отвечает. Я смотрю ей вслед, качая головой. Проклятье. Я точно пропал.