Глава 37

Доктор Громов . Я не помню, как оказался в больнице. Последнее, что было в моей памяти – глухой хлопок, горячая вспышка в спине и лицо Кати, исказившееся от ужаса. Она что-то кричала, её пальцы прижимали мои раны, а я терялся во тьме. Четыре дня. Четыре грёбаных дня я был без сознания. Мне рассказал Илья, когда я очнулся, хрипло втягивая воздух и морщась от боли. – Проснулся, герой, – Кравцов устало потёр лицо, наклоняясь ко мне. – Я вот только не пойму, ты вообще жить собираешься? Или мне уже сразу место на кладбище искать? Я попытался усмехнуться, но боль обожгла плечо, и вместо этого я выдохнул сквозь зубы: – Хрен ты от меня избавишься, Кравцов. – Да, блин, заметно, – он фыркнул, но в глазах мелькнуло облегчение. – Пулю я вытащил. Она задела подключичную артерию, могла легко отправить тебя на тот свет. По-хорошему с такой раной ты должен был отправиться к праотцам ещё на складе, но твоя женщина, видимо, решила, что ей этого не надо. Моя птичка… – Где она? – мой голос вышел хриплым. – У себя. Впервые за эти дни. Мы её буквально выгнали домой, потому что эта леди дежурила у палаты, как преданная собака, – Илья покачал головой. – Игорь отвёз её. Пусть поест и хоть немного поспит, а то ходит, как тень. Я почувствовал странное тепло внутри. – Максим? – С ним всё нормально. Твоя тёща его не выпускает из рук, как волчица свою территорию охраняет. Я прикрыл глаза, пропуская всю информацию через затуманенный мозг. – Каримов? – В камере, – Илья прищурился. – Я договорился, его пока не тронут. Ждут, пока ты встанешь на ноги. Я медленно кивнул. – Спасибо. – Ты мне потом бутылку за это должен. И не какую-нибудь шнягу, а хорошего выдержанного вискаря. – Вписал в долг. Он хмыкнул. – О, ещё один момент. Он не гражданин России. Судить его будут у себя на родине. Я пробил инфу – законы там жёсткие. За похищение и покушение на убийство ему может светить смертная казнь. Я медленно переварил услышанное. Смерть. Я ведь хотел его убить… Чёрт, сколько раз за эти дни мне снилось, как я ломаю ему шею, как крошу его лицо кулаками, как заставляю его страдать. Но теперь… Теперь я смотрю на потолок больничной палаты и думаю только о Катиной улыбке. О том, как Максим закидывает мне руки на шею смеясь. Месть ничего не изменит. Она не вернёт его жену. Не исправит прошлое. Я жив. Катя жива. Сын в безопасности. Это главное. – Хочу его видеть, – бросил я. – Ну разумеется. Громов только с того света вернулся, но нет, давай пойдём проверять, не жалеет ли Каримов о содеянном! – Кравцов воздел глаза к потолку. – У меня что, день открытых дверей для самоубийц? – Пошли. – Мать твою, Женя! Но друг прекрасно понимал, что со мной спорить бесполезно… Доехали мы быстро, благо тут было недалеко. Холодный бетон, застиранные серые стены, стойкий запах пота и мочи. Каримов сидит на жёсткой лавке камеры, руки сцеплены в замок. На мне – больничная пижама, потому что Илья не успел меня нормально остановить. Но мне плевать. Надо расставить все точки здесь и сейчас… Не хочу дальше об этом думать. Хасан поднимает глаза и встречается со мной взглядом. – Громов, – произносит он спокойно, как будто мы встретились в кафе. Я стою перед решёткой. – Ты проиграл. Он усмехается. – Я не играл. – Тогда ты просто идиот. Он хмыкает. – И что теперь? Ты меня убьёшь? Я молчу. – Давай, – продолжает он. – Тебе ведь этого хочется. – Нет, – признаю я. Каримов наклоняет голову. – Почему? – Потому что я не ты. Я вижу, как его губы дрогнули. – Я пытался спасти твою жену. Он стискивает зубы. – Я делал всё, что мог. – Ты её не спас. – Нет. Но я не убивал её. Я врач, понимаешь? Я спасаю жизни, а не забираю. Карим тяжело выдыхает. Он явно со мной не согласен… – Ты можешь признать свою вину и взять на себя ответственность. Тогда тебя не отправят к себе на родину. Ты сам знаешь, что тебя там ждёт. Он долго молчит. Потом качает головой. – Не откуплюсь. – Не откупишься. Я вижу, что он осознаёт, но его, кажется, всё устраивает. – Я предупреждаю, Каримов, – мой голос становится холодным. – Если ты ещё раз приблизишься к моей семье, если ты хоть на километр подойдёшь к ним… Я тебя уничтожу. Мне плевать, свалишь ты, избежишь ли ты наказания… Главное, держись от нас подальше. Он усмехается. – Ты уже уничтожил меня, Громов. – Ты сам свой выбор сделал, – говорю я, прежде чем покинуть помещение и перевернуть эту ужасную страницу навсегда. Он не жилец… Если Кравцов прав, то совсем скоро он встретится со своей женой и ребёнком. – Ты закончил? – в голосе Кравцова скепсис. – Закончил. – А теперь ты куда? – К Светлову. – О, вот это я посмотрю… Дорога обратно вызывает у меня стойкое ощущение дежавю. Нет бы лежать и отдыхать… Но нет. Надо завершить и всё забыть. Я, чёрт возьми, хочу быть счастливым! Не хочу тащить в свою семью эту грязь. Светлов лежит на кровати, бледный, с забинтованным боком, но живой. Жаль. – Чего тебе, Громов? – его голос хриплый, будто он не спал несколько суток. Я закрываю за собой дверь, Кравцов встаёт за моей спиной, в тени. – Ты знаешь, зачем я пришёл. Он медленно выдыхает, отводит взгляд. – Я облажался, – наконец произносит он, глухо. – Во всём. Я молчу. Пусть говорит. – Я хотел вернуть её. Я думал, что если уберу тебя из её жизни, она вспомнит, как было хорошо… как мы жили вместе… – он вдруг зло усмехается. – Какой же я был идиот. Я стискиваю зубы. – Ты не просто идиот, Светлов. Ты подонок. Он болезненно кривится. – Я знаю. – Ты хотел её вернуть – но предал. Он крепко сжимает простыню пальцами. – Я не знал, что Каримов… что он… – Ты не знал? – я хмыкаю, делаю шаг ближе. – А если бы знал? Что бы ты сделал? Остановил его? Светлов молчит. – Ты, чёрт тебя дери, знал, что он не просто так появился в твоей жизни. Но ты позволил ему играть с тобой, как с пешкой, пока Катя была в опасности. Во всём произошедшем виноват ты сам! Он медленно поднимает на меня глаза. – Я не думал, что он хочет её убить. – Конечно, не думал! – я срываюсь, шагнув ещё ближе. – Ты же привык, что она будет жить ради тебя, терпеть твои закидоны, твоё «я передумал», твою мать, твою жалкую попытку вернуться в её жизнь! Светлов зажмуривается, будто мои слова бьют сильнее, чем пуля. – Я… Я правда хотел, чтобы она была счастлива… – Ты врёшь, – бросаю я. – Ты хотел, чтобы она была счастлива с тобой. Но вот беда… Ей на тебя плевать. Хотел бы сделать её счастливой, не прыгнул бы в чужую койку, когда пошли первые проблемы. Тишина. – Катя теперь моя. Светлов медленно кивает. – Я знаю. – И ты больше никогда к ней не подойдёшь. Он вздрагивает, но кивает снова. – Да. Я прищуриваюсь. – Клянись. Он тяжело сглатывает. – Клянусь. Я смотрю в его глаза. Там пусто. Только сожаление. Я не знаю, говорит ли он правду, но если он попробует сунуться – я его уничтожу. – Я надеюсь, что ты своё слово держишь. Я разворачиваюсь и ухожу. За спиной слышу его глухой, сломленный шёпот: – Прости меня, Катя. Оказавшись в палате, получаю очередную порцию сарказма от Кравцова, очередная перевязка и вот, наконец-то, я один. Беру телефон и начинаю писать сообщение. «Катя, я…» Но не успеваю. Дверь распахивается. Катя стоит на пороге, её глаза расширяются. – Женя… Пакет с фруктами выпадает из её рук. Я только успеваю открыть рот, а она уже бросается ко мне. – Дурак! – шепчет она, обхватывая моё лицо руками. – Дурак, дурак, дурак… Я улыбаюсь. – Прости. Она опускается на кровать, утыкается в мою грудь. – Я думала, что потеряла тебя… Я обнимаю её, ощущая, как она дрожит. – Не избавишься, Пушкина. Она всхлипывает. – Я люблю тебя, – шепчет она. Я замираю, а потом медленно расплываюсь в идиотской улыбке. – Повтори. – Женя… – Повтори, – прошу я. Она поднимает на меня глаза. – Люблю тебя, Громов. Я наклоняюсь и целую её. Теперь всё будет хорошо.