Глава 38

Катя . Я бегала по квартире, как угорелая. Держала в одной руке веник, в другой тряпку, при этом ухитряясь ещё и планировать то, что приготовлю на ужин… Я как раз начала месить тесто для пирожков, когда зазвонил телефон. Пирожки. Пирожки, мать их, я собралась печь. Сама не знала, почему так заморочилась. Наверное, это был своеобразный ритуал. Как будто если я напеку кучу вкусностей, наведу идеальную чистоту и встречу его красиво, то кошмар последних недель окончательно закончится. Как будто этим я поставлю точку. Из мыслей меня выдернул телефон. Глянула на экран – мама. – Привет, – поднесла трубку к уху, продолжая одной рукой разминать тесто. – Привет, доченька, – голос у неё был тихий, но тёплый. – Как ты? Я вздохнула, вытирая ладони о полотенце. – Готовлю ужин. Жду Женю. Мама помолчала пару секунд, а потом спросила: – Ты счастлива? Я замерла. Пальцы сжали ткань, сердце пропустило удар. – Да, мам… – голос мой чуть дрогнул. – Да, я счастлива. Очень… Она улыбнулась. Я это почувствовала, даже не видя её. – Тогда это главное. Я глубоко вдохнула. – Мам, а ты… Ты же не злишься на него? – За что? – Ну, за всё… Мама снова помолчала. – Я вижу, как он смотрит на тебя, дочка, – наконец ответила она. – И я вижу, как ты смотришь на него. Мне этого достаточно. Я прикусила губу. Мама однажды вместе со мной навещала Женю… Их общение мне показалось прохладным, но я видела, как Громов старается… Он винил себя в произошедшем, но я пыталась сгладить это как могла… Виноват не он. Виноват подлец, который решил, что имеет право творить беспредел. – Он любит тебя, Катя. И любит Максима. Мужчина, который так смотрит на свою семью, достоин второго шанса. Я смахнула слезу со щеки, рассмеявшись сквозь лёгкую дрожь в голосе. – Мам, ты сейчас на его сторону встаёшь? – Я всегда была на твоей стороне, – мягко сказала она. – Просто мне кажется, что теперь твоя сторона – это и его сторона тоже. Я зажмурилась, чувствуя, как в груди разливается тепло. – Спасибо, мам… – Ну всё, беги, а то тесто убежит, – шутливо сказала она. – Пусть у вас всё будет хорошо. – И у тебя тоже. Я сбросила звонок и ещё пару секунд просто стояла, глядя на телефон. Мы на одной стороне… Я стёрла испарину со лба, глубоко вдохнула, а потом улыбнулась. Да, так и есть. – Мама, смотри! – раздался восторженный голос Максима, и я обернулась. Мой сын, с высунутым от усердия языком, возился со шваброй. Половина воды из ведра уже оказалась на паркете, он скорее намыливал, чем мыл, но выглядел таким довольным, что я только всплеснула руками. – Максим! Ты же сейчас устроишь потоп! – А что, папа ведь врач! – гордо заявил ребёнок, как будто эта логика была железобетонной. – Он лечит людей, значит, сможет и пол вылечить! Я рассмеялась, обняла его за плечи, не обращая внимания на влажные разводы на его штанах. – Ты у меня самый лучший, – шепнула я ему в макушку, целуя в тёплую макушку. – Мам? – он замер, поднял на меня большие глаза. – Что, котёнок? – Папа теперь всегда с нами будет? Я глубоко вдохнула. – Да, малыш. Теперь всегда. И он верит. Верит мне, потому что Громов не дал повода мне в нём усомниться. Я сама была в этом уверена на миллион процентов! Вечер настал так быстро, что я даже не успела опомниться. По квартире разносится запах свежеиспечённых пирожков, лёгкий аромат тушёного мяса с травами, приглушённый свет придаёт уюта, а я, нервно приглаживая платье, прислушиваюсь. Шаги. Тук. Тук. Тук. Глухие, уверенные, до боли родные. Я открываю дверь быстрее, чем он успевает дотянуться до звонка. Громов. Господи, какой же он… Мой. Он стоит на пороге, усталый, с едва заметной тенью синяков под глазами, но живой. – Ты мне откроешь? Или мне тут ночевать? – его голос с хрипотцой, а в уголке губ играет ухмылка. Я стиснула зубы, заставляя себя не сорваться. – Проходи. Но он не двигается. Просто стоит и смотрит. Смотрит так, что у меня внутри всё сжимается. Я не выдерживаю. Делаю шаг вперёд и прижимаюсь к нему. Просто так. Без слов. Громов выдыхает, его руки обнимают меня, сжимают крепче, ближе, теплее. – Всё хорошо, птичка, – шепчет он в мои волосы. – Я знаю, – отвечаю. Он заходит внутрь, разувается, а я не могу перестать смотреть. – Тебя не учили, что пялиться – некультурно? – Я, вообще-то, в своём доме, могу смотреть сколько хочу, – фыркаю я, развернувшись на каблуках и направляясь в сторону кухни. Он медленно усмехается. – В своём доме, значит… И я замираю. Что-то в его тоне заставляет меня нервничать. – Жена. Я закашлялась. – Ч-что? – Ну ты сказала «в своём доме». А это и мой дом тоже… – Женя… – А если мой, то и ты моя. Разве не так? Он делает шаг вперёд. Я – назад. – Громов, ты… – Я дома, Катя. – Он говорит это так, будто это главное, что он вообще хотел сказать за весь вечер. Я глубоко дышу. – Ну, хорошо, раз ты дома, то иди, мой руки. – Ты меня не поцелуешь? Я прикусываю губу. – А ты заслужил? Он улыбается уголком губ, а потом вдруг хватает меня за талию, притягивает к себе и целует. Чёрт. Как же он целует. Как будто не было недель боли, страха, разлуки. Как будто он вернулся домой не только физически, но и душой. И я сдаюсь. Я просто вцепилась в него руками, отвечая на этот поцелуй так, как хотела сделать ещё в тот день, когда он вынес меня с того склада. Господи, спасибо, что вернул его мне. – Так, нечестно, – шепчу я ему в губы. – Ты сама виновата, – ухмыляется он. Но вдруг из коридора доносится голос: – Мам, теперь ты будешь носить фамилию папы? Мы оба замираем. Максим стоит в дверном проёме, по-взрослому скрестив руки. Я чувствую, как краска заливает мои щёки. Громов вдруг усмехается, легко подхватывает сына на руки. – Конечно, будет, – ухмыляется он. – Ты же хочешь, чтобы у нас с мамой была одна фамилия? Максим хлопает глазами обдумывая. Потом уверенно кивает. – Конечно, хочу! – Значит, так и будет. – А можно я тоже твою фамилию возьму? Громов напрягается. Я не дышу. Максим смотрит на него чистым, открытым взглядом. – Ты же мой папа. Значит, и фамилия у меня должна быть, как у папы. Громов закрывает глаза. А потом прижимает сына к груди. – Конечно, малыш, – его голос дрожит. – Конечно. Я отворачиваюсь, незаметно вытирая слёзы. Это был первый раз, когда Максим сам признал Громова своим отцом. И этот момент останется в моей памяти навсегда.