Глава 35
Немой
Я уже достаю телефон, чтоб набрать Альке, потому что теряю ее в лабиринте коридоров, промедлив всего секунду с придурком Лексусом, когда дверь библиотеки распахивается и моя девочка, а она моя, что бы она сама по этому поводу не думала, с нереально серьезным лицом топает в сторону старого спортзала, который Виселица выбила у братишки ректора себе под персональную кладовку.
Я смотрю, как Алька заходит туда, подсвечивая себе путь телефоном. Наверно, до выключателя не дотягивается, мелкая совсем… Или не знает, где он.
Иду за ней следом.
Прямо туда, в темный провал склада.
Сердце бьется сильно и ритмично, словно баскетбольный мяч о пол спортзала.
Сейчас ты мне расскажешь, принцеска моя нежная, какого хера улыбалась этой твари…
Дверь захлопывается неожиданно громко, и Алька, роющаяся в старых книгах, пугливо вздрагивает, оглядывается, но никого не заметив, разворачивается обратно к стеллажу.
Я неплохо вижу в темноте, к тому же ее белая рубашка служит отличным ориентиром, так что подхожу спокойно, медленно.
Алька, увлеченно шуршащая бумажным старьем, не слышит. Только уже когда совсем близко оказываюсь, замирает, ощущая за спиной постороннего.
Я тоже замираю.
И жду.
Есть в этом что-то охеренно неправильное.
Словно я — незнакомый ей парень, и просто подкараулил ее в темной комнате. И теперь она в моей власти…
Будоражит дико!
Алька вкусно вздрагивает, когда кладу ей руки на плечи. Дышит тяжело, цепляется в мои пальцы. Словно остановить хочет. Глупая какая… Попалась. Хрен остановишь…
Я , увлеченный своей фантазией, неожиданной вседозволенностью и порочностью ситуации, не сдерживаюсь. Мгновенно забывая, что хотел, вообще-то, поговорить и даже предъявить, судорожно дергаю ворот блузы, пытаясь добраться до гладкого, вкусного плечика. Она выгибается, что-то бормочет отрицательное, но я не слышу уже. Потому что бормотать она может все, что угодно!
Но то, как жмется ко мне своей попкой, то, как гнется в моих руках… Это все говорит очень ясно. И очень для меня приятно.
Это все говорит : “Да. Бери”
И я беру.
Быстро, очень быстро, не тратя времени на долгую прелюдию. Ее не надо, Алька тоже заведена. И , судя по влаге у меня на пальцах, давно готова.
Поставить ее в нужную позу — дело секунды.
А затем…
А затем вот он, сука, рай на земле! Вот она — награда за мои мучения! Вот он — кайф охерительный!
Моя девочка выгибается, стонет, пытается кричать даже, я зажимаю рот, теснее ее к себе притягиваю, кусаю, целую, не в силах сдерживаться, опять несу какой-то бред, угрожаю, умоляю, прошу, приказываю…
Я вообще очень разговорчивый с ней. На удивление. Мне хочется ей все говорить, рассказывать, что чувствую, что хочу с ней сделать, как боюсь проебать этот шанс, эту нереальную, сказочную возможность быть с ней…
И, конечно, с моим гребанным косноязычием, получается вообще хер знает что. Почему она это терпит? Наверно, я все же ей немного нравлюсь…
От темноты, неоднозначности ситуации, предполагаемого залета, если нас отловят, и своих диких фантазий меня выносит очень быстро. И Алька не тормозит.
Ощущаю, как сладко сжимается на мне, отправляя в рай своими стонами и долгими, ритмичными сокращениями.
Это нереально горячо, невозможно круто… Я не смогу от этого отказаться. От нее не смогу отказаться. Никогда. Вообще никогда.
— Боже… — выдыхает Алька, едва я отпускаю ее и, придерживая, чтоб не упала, разворачиваю к себе лицом, — ты больной совершенно… Меня там Виселица уже ищет…
— Подождет, — я оглядываю ее, безумно красивую и горячую в полумраке склада. Измятую, зацелованную, в распахнутой рубашке и джинсах, болтающихся на одной ноге только. Сука, откуда она такая взялась? Я же опять хочу. Я с ней уже долбанным маньяком стал! Смотрю — не могу насмотреться.
Мы каждый вечер болтаем по видеосвязи. И не только болтаем. Я, несмотря на врожденную косноязычность, очень нехило освоил этот вид секса. Если б не наши ежевечерние посиделки, на стену бы давно лез… А так лезу, только когда ее вживую вижу. То есть, каждый гребанный день.
И вот сейчас, по-быстрому словив кайф, хочется получить его растянутым. Как тогда, в нашу первую безумную ночь. Мне казалось, что я оторвался… Но, оказывается, только подсел крепче на нее.
Я вижу, как Алька оглядывает меня, смущенно стреляет глазами вниз, а затем, осознав, чего там высмотрела, беспомощно пытается оттолкнуть, гневно шепча:
— Да ты что? Нет! Нет! Маньяк…
А меня ее сопротивление заводит еще сильнее, прижимаюсь, легко преодолевая попытки высвободиться, уговариваю, дурея от вседозволенности и возможного продления удовольствия:
— Давай еще раз, Аль, давай… Не могу, хочу тебя… Как дурак… Давай…
— Нет!
Она, неожиданно сильно толкнув, выворачивается из моих рук, отбегает, спотыкаясь о стеллаж в полутьме, подальше, торопливо натягивает джинсы, прыгая на одной ноге и бормочет расстроенно:
— Ни о чем не думаешь… Дурак… Рубашку разорвал… Мне еще две пары… И вообще? Ты чего так завелся? Потерпеть не мог? Стой на месте!
Это она просекает мои попытки под шумок подобраться поближе.
Послушно стою. Пожираю ее взглядом. И, видно, много чего транслирую глазами, потому что она испуганно отшатывается еще дальше, говорит:
— Все, Захар, не сходи с ума… Что это вообще было?
— Ты с ним обжималась! — злоба начинает опять душить, стоит припомнить ее взгляды с Лексусом. — Ты мне обещала!
— Боже… — закатывает она глаза, — ну мне же надо его на коротком поводке держать! Ну не будь таким, Захар!
— Меня заебал этот цирк, — сдержанно рычу я, — я тебе говорил! Давай я уже решу с ним! Пусть твой отец разбирается с его папашей, а мы на своем уровне все порешаем!
— И тебя посадят опять, да? — язвительно кивает Алька, — только не на пятнашку, а на все полгода. Или больше! И в этот раз Вовка не вытащит уже! И даже пытаться не будет!
Мне остается только скривиться.
Да, это второй минусовый пункт.
Ее родня.
Ее многочисленная ментовская родня. Более неподходящей кандидатуры для сына Горелого не придумать.
Ее брат, Мишка, следак в системе ее папаши-прокурора.
А второй брат, Вовка, опер из центра.
Тот самый, которому я удар ставил. И поставил на свою голову. Опер был дико не рад, когда выяснилось, насчет какой девочки он мне умные советы давал. Настолько не рад, что челюсть до сих пор поднывает. И как достал только, придурок прыгучий? Хотя, я сам виноват. Не ожидал подставы.
Он же нихера не представился по-новому то. Просто вызвонил на следующий день после моего охерительного знакомства с его брательником, вызвал в наш зальчик, где я его по рингу гонял, и при встрече, вместо “привет” засандалил по роже…
Я, помнится, сильно удивился, да. И от удивления еще один удар пропустил. Потом, конечно, первый шок прошел, и опер получил свое, но я все это время был в недоумении, какая служебная псина этого урода куснула за жопу, что он так бросается на меня.
Потом, после спарринга, оттолкнув мою руку и самостоятельно встав с покрытия ринга, Вовка злобно рявкнул:
— Не смей к моей сестре подходить, сука!
Я охренел, потом сложил два и два и еще раз охренел. Теперь уже от своей удачливости.
Так впереться, это же большая удача, надо полагать…
После мы с Вовкой крепко выпили, поговорили… Не сказать, что прям сошлись во мнениях, я-то по-любому был для него тварью, сунувшей член в его чистую невинную сестричку. И мне следовало оторвать все, что я в нее засовывал.
Но, чисто теоретически… Я явно был лучше Лексуса, которого Вовка не переваривал абсолютно. И только строгий запрет отца мешал все это время предметно разобраться с утырком.
Домострой, короче, в семействе прокурора цвел буйным цветом.
Папаша-самодур, два его волчары-сына, легкая и хлебосольная мама и нежный цветочек, маленькая принцесса, которую не дай бог опылить не одобренному главой семьи шершню. Вперся я, вобщем.
А самое поганое, и это у нас пункт номер три, что и я не сирота. И папаша у меня имеется. И даже скоро выйдет, ему полгода сидеть осталось. И хорошо, что отец Альки к его новому месту жительства никакого отношения не имеет, тут столичные отметились, особенно одна следачка постаралась, не дала нормально дело развалить. А вот к постоянной прописке моего дяди, папашиного двоюродного братишки, семейство Федотовых имеет отношение. Там, оказывается, Мишка носом землю рыл… Дядя-то у меня — тот еще дядя, заслужил, короче, и даже удивительно, что не пожизненное, а двадцаточку поимел, но все равно, родственные узы, мать их… И фамилия моя, и кликуха бати, очень даже известная в городе, все это работает против меня.
Не пара я для нежной девочки, прокурорской дочки. Не та кровь.
Мне все это пытался объяснить Вовка, и даже объяснил.
Вот только мне к тому времени было на все глубоко похер.
Алька засела не в голове у меня даже, нет. Глубже. Там, куда я и сам-то никогда не заглядывал. Более того, я даже, блять, не знал, что оно у меня есть, это место! Сокровенное, тайное, самое-самое… То, что от самого себя скрываешь.
И вот на тебе…
Я, за эту неделю, чтоб отвлечься от постоянного нестерпимого желания разъебашить рожу Лексусу, несколько раз принимался думать, вспоминать, когда этот перелом произошел? Когда Алька из сладкой Блонди, вызывающей дикое желание трахнуть и такую же дикую завистливую злобу из-за того, что не моя, перешла в стадию “жить не могу, сдохну, если не со мной будет”? Я думал об этом, думал, сам пугался того звериного, что она во мне будила, и пришел в итоге к выводу, что это случилось еще до нашей с ней ночи. Задолго до.
Осознав охеренно странный факт своей кардинальной повернутости на Альке, я стал бояться еще больше.
Того, что она однажды узнает, насколько мне без нее не жить. Узнает и…
И не хочу даже думать, что произойдет. Сможет ли она воспользоваться этим всем? Моей слабостью? Осознает ли, что заполучила личного дракона в пользование?
Страшнее этого только мысль, кто она когда-нибудь решит, что я ей все же не пара. И уйдет.
Я просто не хочу даже представлять, что произойдет со мной в этот момент.
Это ощущается бессилием, страшной невозможностью никак ни на что не повлиять.
Дикостью.
И кажется нереально стремным, унизительным даже.
Зависимостью, сладкой и болезненной, от которой не избавиться.
Наверно, это у нас на роду такое.
Дед, когда умерла бабушка, словно сам умер. Нет, он прожил еще десять лет, поднял меня, когда мать сбежала от отца за границу. Находил в себе силы строить папашу моего, а это пиздец, какой подвиг, потому что дурость и бешенство у нас по мужской линии передаются. Наследственные, так сказать. Но вот того веселья, того огня в глазах у него уже не было. Бабушка унесла с собой.
И про прапрадеда моего знаю, огромной силы мужика, владельца нескольких магазинов во время нэпа, один раз спокойно поднявшего груженую телегу из грязи и переставившего ее на чистое место… Вместе с лошадью… Он тоже всю жизнь одну только женщину любил. Но там вообще безответно. Из-за этой безответности все у него под откос пошло. Прадед мой, насмотревшись на это все, гулял так, что мы даже не всех двоюродных и троюродных знаем. Сеятель, блять. И всю жизнь от женитьбы и от нежных, правильных баб бегал. Потому что тянет нас, Гореловых, к тем, кто не по зубам.
И вот теперь Алька тоже… Где я и где она?
Именно на этой мысли меня и накрывает обычно ярость дикая. До зубовного скрежета. Потому что не знаю, где буду я, а вот место Альки точно могу сказать: рядом со мной. Подо мной. Моя. И все, блять. Я — не прапрадед, всю жизнь ходящий кругами возле своей училки-аристократки, да так и не решившийся даже признаться.
Я свое возьму. И хрен меня кто остановит.
Потому я спешно гашу в зародыше начавшуюся ссору, ловлю злую Альку и мягко целую в пухлые губы:
— Никто меня не посадит. Не думай даже, не избавишься.
И моя принцесса смягчается, обнимает меня, шепчет сладко:
— Это ты от меня не избавишься… И не думай.
— И не думаю.
Мы целуемся, долго и нежно, расслабленно, хотя все внутри горит, и наша небольшая ссора заводит дико, я прижимаю ее все сильнее, целую все настойчивей, ощущая, что Алька, хоть и противится, но уже плывет, и вполне готова к еще одному быстренькому разочку…
Но тут загорается экран телефона.
Алька отрывается от меня, смотрит, испуганно распахивает ресницы, нажимает на зеленую трубку:
— Да, Виктория Сидоровна.
— Аля, ты куда пропала? — манерный голос Виселицы заполняет тишину, — ты там не заблудилась, не ударилась?
— Нет, Виктория Сидоровна, — лепечет Алька, спешно выворачиваясь из моих рук, и это потеря потерь прямо! — Я просто… Найти не могу никак!
— Ладно, я сейчас приду помогу…
— Нет! Не надо! Я… Я уже нашла! Скоро… Скоро приду!
Алька заполошно начинает застегивать рубашку, наводить порядок в волосах, и все это , бросая на меня разъяренные обвиняющие взгляды.
Я , не торопясь, привожу себя в порядок, ликвидирую следы нашего веселья, тяну из кармана сигареты…
— Все, иди давай! — выпроваживает она меня, — вечером созвонимся!
Я вылавливаю ее за руку, тяну на себя, опять целую.
— Будешь долго отрабатывать мой гребанный целибат, Алька, поняла?
— Ничего себе, целибат! — возмущается она, — а чем мы тут сейчас занимались?
— Мы тут чуть-чуть перекусывали, принцесса, чуть-чуть совсем… Это не считается…
— Ох… Ну все! Иди! Я потом. Мне еще книги Виселице найти надо!
Она выпроваживает меня со склада.
Решив, что ну его, этот универ, я топаю на выход.
В животе все ноет, потому что второй раз нам помешали кайфануть, а я уже настроился. В голове бардак и злоба по той же причине и еще потому, что неизвестно, сколько этот бред продлится.
У папаши моей Альки какие-то серьезные мутки с папашей Лексуса, там все вообще не гладко, и теперь Алька жутко боится, что ее поведение как-то на ее семье отразится. На мой взгляд, она излишне кипишует, и я бы реально мог решить вопрос с Лексусом на своем уровне, но каждый раз, когда я предлагаю этот, вполне логичный вариант, Алька шипит, как кошка. Приходится терпеть.
Из-за этого нервяка курю больше, чем хотелось бы.
И вот сейчас выхожу на улицу, разминаю в пальцах сигарету.
И натыкаюсь взглядом на Лексуса.
Какого хера ему здесь надо?
Да еще и в компании Сомика и Вилка?
Они втроем стоят рядом с урной в месте для курения. Лица напряженные. У Лексуса, в основном. Сомик лыбится, Вилку все привычно похер.
— О, бля! И где ты был? — с наездом обращается ко мне Лексус.
Я молчу, прикруриваю. Смотрю в сторону. Сдерживаюсь, короче, изо всех сил.
— Не видел, как Сомяра этого длинного раскатал! — продолжает делиться Лексус, уже немного сбавив тон. Мои взгляды он все же приноровился читать правильно.
Интересно… Значит, братишка мелкой радужной козы не так крут, как хотел казаться… Хотя, не, не интересно.
Курю, смотрю вдаль. Вечером сегодня позвоню ей… Может, она согласится не только на камеру себя поласкать, но и выйти опять на стоянку? Ко мне?
От предвкушения все внутри скручивает. Совсем я на ней двинулся. И так кайфово от этого…
— А че у тебя с Алькой? Все уже ровно? — спрашивает Сом у Лексуса.
— Да, — самодовольно пыхтит тот, — заеду сегодня за ней… Минет она, конечно, делает херово, но с другой стороны…
Он не успевает обсудить мою девочку с другой стороны.
Я разворачиваюсь и бью его со всей силы в челюсть. Смотрю, как он с воплем летит со ступеней универа и презрительно сплевываю, не испытывая никаких угрызений совести, из-за того, что не сдержал данное Альке обещание и все же вломил этому уроду.
Заебал потому что.