Глава 24

— А разве лорд Джеймс… — Я прикусила язык, но в этот раз вспышки гнева не последовало.

— Определил, конечно. — Генри коснулся листа бумаги на столе. — Я привык доверять его выкладкам, но в этот раз мне совершенно не нравится то, что я вижу. Нужно проверить, в самом ли деле нас унесло так далеко, или Джеймс ошибся.

— А что, если он прав? — встревожилась я.

— Запасов еды хватит, хотя солонина и сухари, конечно, не то, к чему ты привыкла, и я надеюсь, что до них не дойдет. К тому же в этих местах море кишит рыбой. Опасней всего недостаток воды, но у нас на борту два мага, так что ничего страшного. Я почти уверен, что Джеймс не ошибся и в этот раз, но все же проверю. — Генри снова притянул меня за талию и промурлыкал в ухо. — А заодно я воспользуюсь возможностью блеснуть перед тобой знаниями и вообще произвести впечатление.

— Как будто ты его и без того не произвел, — улыбнулась я.

Его объятья волновали. Так странно, ведь вроде совсем недавно я изнемогала от любви, и снова… Не удержавшись, я коснулась губами его щеки. Шеи под ухом. Ниже…

— Осторожней, сокровище мое. Этак мы вовсе до палубы не доберемся.

Я отпрянула, заливаясь краской. Генри тихонько рассмеялся. Вытащил из кармана и выложил на стол горсть булавок. Надо же, не потерял…

— Помочь тебе застегнуться?

Я замотала головой. Само собой вспомнилось, как он расшнуровывал корсет — вроде и совсем не касаясь меня, но в то же время тепло его пальцев чувствовалось сквозь все слои одежды. И с булавками выйдет так же, а меня и без того слишком тянуло к Генри. Не превратится ли одевание в еще одно раздевание? Почему-то эта мысль не смутила меня.

— Будешь так улыбаться, — в голосе Генри прорезались хриплые нотки, — и я не стану тратить время на то, чтобы стащить с тебя одежду.

Но, вопреки своим словам, он не подошел, а отступил. Я подавила улыбку.

— И тогда мы точно не доберемся до палубы, а ты не узнаешь, не ошибся ли в расчетах лорд Коннор.

Генри невнятно хмыкнул.

— Как бы я ни желал тебя, про… любить корабль было бы явным перебором. Если хочешь, пока ты одеваешься, могу рассказать, как устроена астролябия.

— Хочу.

Не знаю, пойму ли я, но необходимость осмысливать новые знания наверняка отвлечет меня от грешных помыслов.

Кажется, Генри рассудил примерно так же, потому что начал объяснять серьезно и подробно.

Так что уже через пару минут вместо грешных мыслей я погрузилась в пучину размышлений о собственной необразованности. Все, на что меня хватило — понять: астролябия — небо в миниатюре. Для разных мест оно разное, и изображения меняют по мере необходимости, вкладывая в «блюдце» основы разные диски. Сверху их накрывают «сетью», указывающей на разные созвездия. Совмещая эти изображения с реальным небом, можно узнать время, и исходя из разницы времени в месте отправления и там, где ты оказался, можно определить долготу и… что вообще это такое?

— Хватит, Генри, — не выдержала я. — Прости, но я понимаю хорошо если две трети слов.

Он объяснял старательно и вроде бы не путано, но что я могла понять, если впервые услышала, что когда на одном краю земли солнце встает, где-то в другом месте в разгаре полдень? Что такое «эклиптика»? А «тропик»?

— Не за что извиняться, — пожал плечами Генри. — Тебя просто никто не учил. Пойдем, посмотришь, как это делается, теория всегда кажется сложной.

Я замотала головой. Хотелось спрятаться в каюте и не думать о том, что я не понимаю ничего из того, что должен знать «любой образованный человек».

— Пойдем, иначе ты начнешь поедом себя есть за то, в чем вовсе не виновата. — Он взял меня за руку. — Не хочешь забивать себе голову…

Кажется, я зарычала. Дернулась, но Генри не отпустил.

— Послушай меня. — Из его голоса исчезла игривость. — Ты не глупа. Просто я не подумал, что невозможно за четверть часа осмыслить то, чему мальчиков из благородных семей учат годы. Не конкретно определять время или расстояния по звездам — но тем знаниям, без которых невозможно понять, как это сделать. Захочешь разобраться — я поищу книги попроще, не найдется на корабле — найдутся на Дваргоне.

А он уже настолько уверен, что и на Дваргоне мы не расстанемся. Впрочем, положа руку на сердце, хочу ли я расставаться с ним?

— Не захочешь — это не сделает тебя хуже. Невозможно знать все. А пока — почему бы нам вместе не полюбоваться звездами?

Звезды и в самом деле были прекрасны — огромные, яркие, они, казалось, висели над самой головой, протяни руку — и достанешь. Только очень быстро я обнаружила, что любуюсь вовсе не звездами, и не волнами. Смотрю, как ветер треплет черные волосы. Изучаю сосредоточенное лицо. Наблюдаю, как, зайдя в каморку за штурвалом, он склоняется над столом и что-то пишет, а потом едва заметно хмурится, разглаживая ладонью карту. Вслушиваюсь в глубокий бархатный голос, произносящий непонятные слова.

В самом деле, да так ли сложен выбор, о котором я совсем недавно размышляла?

Я загнала эти мысли вглубь сознания. Не разум говорил во мне сейчас — глупое сердце, которое однажды меня уже подвело.

И все же, когда Генри склонился над моей рукой у двери моей каюты, я отчаянно жалела, что в коридоре дежурит вестовой, при котором следовало соблюдать видимость приличий.

Какое-то время — я перестала считать дни, одинаковые, и они слились — ничего не происходило. Словно утомившись после недельного буйства, ветер стих, едва наполняя паруса. Впрочем, ни Генри, ни лорд Коннор не выказывали беспокойства: по их словам, мертвый штиль бывает крайне редко. Такой ветер, как сейчас, хоть и едва ощущается, все же несет корабль, а судя по тому, как меняется зыбь, вскоре будет и ветер. А пока можно спокойно починить то, что поддается починке, и отдраить все остальное. Чем команда и занялась под неусыпным наблюдением боцмана. Правда, восторгов на лицах я не видела, а пару раз замечала, как кто-нибудь из матросов украдкой скребет ножом мачту. «Призывает ветер, — пояснил Генри. — Морское суеверие».

Вскоре команда перестала шарахаться от меня, и, удивительно, но сальных взглядов тоже стало меньше. Когда после шторма жизнь на корабле вошла в обычную колею, матросы обнаружили, что раны, залеченные мной, затянулись, тогда как зашитые Дезо почти все гноились, не давая покоя. Один за другим люди потянулись ко мне. Где-то оказалось достаточно просто убрать воспаление, подстегивая заживление тканей, а где-то пришлось снимать швы, давая отток гною, промывать и только после этого сращивать, поминая недобрым словом тех, кто учил покойного хирурга. А может, учили его хорошо, да не всему он научился — Дезо ведь в самом деле умел отлично работать скальпелем и иглой, но совершенно не обращал внимания на чистоту. Как-то не выдержав, я спросила об этом у Генри, и тот усмехнулся.

— Когда мы с Джеймсом нанялись на этот корабль, он кишел крысами так, что они бегали по людям в любое время суток… — Меня передернуло, а он продолжал: — А в похлебке всплывали черви — жидкости не было видно под ними.

— Брр… И ты это ел?

До чего же все-таки живучее создание — человек.

Кажется, моя реакция развеселила Генри.

— Не ел. Не смог. Пришлось нам с Джеймсом поднимать бунт, брать власть в свои руки и наводить порядок — пока мы с ним не умерли от голода. Перехватив командование, мы срочно пристали к ближайшему населенному берегу, вышвырнули все запасы еды, выдраили трюм и наполнили кладовые заново. Но если Дезо привык к подобным условиям…

Он не договорил, но я поняла сама. А заодно и поняла, почему команда готова была носить на руках лорда Коннора: нужно совсем уж лишиться достоинства, чтобы, пожив в человеческих условиях, снова по доброй воле опускаться до скотского состояния. Но на корабле у команды не было выбора: живи, как решают командиры. Именно квартирмейстер первым пробовал еду, следил за тем, что происходит в кубрике — помещении, где жили матросы. И он же шел вместе с ними на абордаж, разя врагов магией и клинком.

Несколько дней ко мне тянулись со старыми ранами и застарелыми болезнями: сорванной спиной, сведенными судорогой руками, растрескавшейся до мяса кожей. Потом паломничество прекратилось. То, что можно было заживить с помощью моей магии или лекарских снадобий, зажило, с чем-то справиться мог лишь всевышний, о чем я честно говорила сразу. Еще день я потратила, перебирая запасы и книги покойного лекаря — его личные вещи раздали команде, как и водилось среди пиратов, но сундучок с зельями, записи и медицинские трактаты капитан забрал себе а теперь передал мне.

Самым драгоценным (в обоих смыслах этого слова) в запасах покойного лекаря оказались «пилюли бессмертия» — по крайней мере так они назывались в его записях. Четверть опия, три четверти измельченного в порошок золота. На мой вкус второй ингредиент был явно лишним, так что пришлось вспомнить трактат «О внутренней сути вещей» а заодно и «О даре господнем, наделившим природу целительной силой», в котором описывались некоторые снадобья и в частности — опий.

Выпросив у капитана ром, я развела в нем пилюли. Отфильтрованный золотой порошок вернула капитану — пусть распорядится, как считает нужным — а полученный спиртовой раствор опия был прекрасным обезболивающим. Если, конечно, использовать его с умом. Для этого пришлось снова припоминать трактат и пересчитывать сухое вещество в пилюлях на капли раствора. Перепроверить расчеты я попросила обоих магов по отдельности — ошибка могла стать смертельной, но все оказалось правильным.

Большую часть времени я проводила на палубе под натянутым тентом-парусом, благо после того как команда переменила мнение обо мне, я могла без опасения бродить по всему кораблю. Читала сперва книги покойного лекаря, выписывая главное, потом — те, что подобрал мне Генри. Любовалась морем — оно в самом деле было разным. А порой любовалась и профилем Генри, который устраивался неподалеку со своими записями или тоже с книгой.

Дни летели один за другим, неотличимые друг от друга, как и вечера. Капитан неизменно приглашал меня понаблюдать за тем, как определяют местоположение корабля, и к удивлению моему, он действительно не оставался на месте, а целеустремленно перемещался к Дваргону, хотя и медленно — намного медленнее, чем мог бы, если верить обоим магам.

Но если дни тянулись, словно расплавившись из-за жары, то ночи…

Отбивали последние склянки — каждый раз восемь звонких ударов колокола заставляли мое сердце колотиться чаще. Ведь это означало смену дневной вахты на ночную, когда вестовой удалялся спать, а через сколько-то томительных минут едва слышно постучат в дверь. Я открывала: Генри как-то обмолвился, что ему важно знать, что я впускаю его, а не сам он отодвигает магией замок. Как и мне было важно понимать, что с моими желаниями считаются, и, если я не открою, он не вломится силой. Исчезал шум моря, когда на мою маленькую каюту ложился купол тишины, отгораживая ее от всего мира, и оставались только мы двое. Объятья, прикосновения, ласки, порой томительно-нежные, порой полные страсти. Иной раз мы не торопились, помогая друг другу освободиться от одежды, чтобы между нами не осталось никаких преград, в другой — взлетали в воздух юбки, а Генри и вовсе оставался одетым — чтобы, утолив первую страсть, нарочито-медленно снимать с меня один предмет одежды за другим, прерываясь на поцелуи.

Ни разу за это время он не заговаривал о женитьбе, а я не знала, радоваться этому или грустить. Впрочем, ночью у меня не оставалось времени на раздумья — закрыв за ним задвижку и сделав пару шагов до кровати, я проваливалась в сон едва ли не прежде, чем доносила голову на подушку. А днем я продолжала усердно учиться, и снова у меня не было времени подумать — впрочем, я гнала подобные размышления, слишком отчетливо сознавая, что не смогу сказать «нет».

Так продолжалось до того дня, когда ветер снова надул паруса, а ближе к полудню из «вороньего гнезда» раздался крик:

— Парус!