Глава 25

Генри, который сидел рядом со мной, тоже листая какой-то трактат, неторопливо встал. Навел смотровую трубу в сторону, куда указывал впередсмотрящий.

Я не видела лица капитана, но слишком уж прямой стала спина, когда он замер, разглядывая что-то, невидимое отсюда. Лорд Джеймс, поднявшийся из своей каюты, положил руку ему на плечо.

— Что там? — Судя по тому, как посуровело его лицо, квартирмейстер тоже не увидел ничего хорошего.

Генри опустил зрительную трубу.

— Фрегат. Флаг Наровля и адмиральский штандарт.

— Один?

— Один. Видимо, шторм накрыл и их, разбросав эскадру. Повезло.

Лорд Джеймс промолчал. Заметно было, что насчет везения он с капитаном не согласен, но спорить не стал. Генри снова поднял к глазам трубу.

— Увидели. Меняют курс. Сигнал… Требуют убрать паруса и сдаться.

— Пушек у них, сколько положено по распорядку? — поинтересовался подошедший боцман.

— Порты пока не пересчитать. — Генри по-прежнему не поворачивался в мою сторону, и я не видела выражение его лица, но голос звучал спокойно. Слишком спокойно. — Скорее всего, сколько положено. Куда хуже, что и магов по распорядку у них больше, чем есть у нас. И все мачты целы.

— Значит, не уйдем, — так же спокойно заметил лорд Джеймс. — Тогда не станем растягивать удовольствие.

— Согласен. Питер, командуй. Идем на перехват.

— Я подготовлю артефакты. — Квартирмейстер обернулся ко мне. — Леди Белла, уйдите с палубы.

Пробежавший ветерок обдал меня холодом. Чужой корабль еще даже разглядеть толком нельзя, еще не поднялись на мачты матросы, а меня уже убирают в безопасное место. И неужели уйти действительно нет возможности — так что и пытаться незачем? Генри Блад объявил личную войну стране, что назвала его изменником, возможно ли, что жажда мести перевесила здравый смысл?

Нет, не самоубийца же он! Да и лорд Коннор едва ли торопится на тот свет. Наверное, они знают, что делают. Впрочем, даже если капитан и совершает фатальную ошибку, я ничего не могу изменить. Остается только ждать и молиться.

Молиться за изменника, пирата и убийцу. Который внезапно стал мне очень дорог.

— Я буду в операционной. Подготовлю все.

— Нет, — Генри, наконец, посмотрел на меня, но по его лицу невозможно было ничего прочитать. — К крюйт-камере. Туда едва ли попадет случайный снаряд, а если корабль все же захватят, доберутся не сразу. Успеют остыть, чтобы не свернуть тебе шею походя.

Я не собиралась спорить, надо быть вовсе дурой, чтобы спорить с капитаном перед боем.

— Как прикажете.

— Пойдемте, провожу. Мне все равно нужно разблокировать дверь. — Он подставил мне локоть.

Воспользовавшись тем, что нас никто не слышит, я все же спросила:

— Я думала, что в операционной смогу быть полезной раненым.

— Едва ли. — Капитан покачал головой. — Кто останется на ногах после ранения, будет драться дальше. Кто не сможет — не сможет и добраться до операционной, нести их будет некому, пока все не закончится, так и не иначе.

На корабле уже все зашевелились, забегали. Открывались пушечные порты, канонирные команды подтаскивали ведра с водой и ядра, обычные и скованные цепью по два.

— Для чего это? — полюбопытствовала я.

— Портить такелаж. Мачты, паруса, канаты. Одно ядро застревает, второе на цепи крутится, разнося все вокруг. Может быть, мы сумеем лишить их парусов и все же уйти.

«А может, не успеете»,— вертелось у меня на языке, но я промолчала. Только сжала предплечье Генри. Незачем было выказывать свою тревогу — у капитана перед боем и без того хватает забот, кроме как успокаивать перепуганных барышень. Да и чем он мог меня успокоить? Главное я услышала — корабль под адмиральским штандартом, значит, хорошо вооружен, а на борту хватает и солдат, и магов. А у нас…

«Нас». Оказывается, я уже считаю себя частью этой команды.

— Признаться, сейчас я впервые пожалел, что ты оказалась на моем корабле, — едва слышно произнес Генри. — За себя не страшно.

— Да, за себя не страшно, — эхом откликнулась я.

Жаль, что вокруг слишком много людей. Капитан не может на их глазах проявлять чувства к женщине. Впрочем, наверное, это и к лучшему. Минуты перед боем — не самое подходящее время для признаний. Пусть беспокоится о себе и о своих людях, тем более, что мое благополучие будет напрямую зависеть от их жизней.

Тот же низкорослый матрос, что в прошлый раз хозяйничал в крюйт-камере, уже ждал у ее дверей.

— Можно, — сказал Генри, и матрос тут же нырнул внутрь.

Генри высвободил локоть, подал мне руку, помогая взобраться на тюки с чем-то мягким.

— Устраивайся, сокровище мое. Так или иначе все закончится довольно быстро.

Я сжала его пальцы, помедлила, прежде чем выпустить руку. Так многое хотелось ему сказать, но сейчас было не время и не место, и потому я только улыбнулась, заглянув ему в глаза.

— Я буду молиться за вас, капитан. За вас и ваших людей.

Он тоже улыбнулся, не отводя взгляда.

— Тогда, я уверен, господь будет на нашей стороне.

Он двинулся к трапу, исчез за фигурами матросов, собравшихся у крюйт-камеры, но еще долго я смотрела ему вслед, словно мой взгляд мог его уберечь.

Совсем недавно я так же сидела здесь на тюках шерсти, завернутая в кусок шелка вместо платья. Совсем недавно, а, кажется, целую жизнь назад. И если тогда я не знала, кому желать победы, то сейчас все было кристально ясно.

И вовсе не потому, что лунная болезнь в этот раз задерживалась уже на два дня.

Не знаю, сколько это продолжалось. Грохотали пушки, вздрагивал корабль, словно живое существо, страдающее от ран; трещало дерево, кричали люди. Пистолетный залп, потом тут же — еще один, и снова крики. Я не гадала, почему перестрелка не затянулась: брат как-то при мне испытывал новые пистолеты — чтобы зарядить его, требовалось не меньше двух минут, едва ли все это время противник будет спокойно ждать. Ругань, черная нутряная. Рев. Крики.

Я зажмурилась, стиснула руками виски. Нет, сидеть и ждать, чья возьмет, было невыносимо.

— Пушечная команда участвует в абордаже? — спросила я у хозяина крюйт-камеры.

— Обычно нет. Но в этот раз пойдут все, кто способен держать оружие.

А те, кто уже не способен, останутся на палубе у разбитых портов и свороченных пушек истекать кровью, пока не появятся свободные руки, чтобы притащить их ко мне. Если появятся.

Я решительно слезла с тюков.

— Капитан велел… — начал было матрос.

— Он не уточнил, как долго я должна здесь оставаться.

Метнувшись в операционную, я выдернула ящик из тумбочки, побросала туда чистые бинты, лоток с инструментами — скальпель, прокипяченный и завернутый в пергамент шелк, иглы и иглодержатели. Плеснула на руки ромом и направилась на пушечную палубу.

Наверху по-прежнему звенело, ревело, ровный треск огня время от времени перекрывали оглушительные щелчки молний — похоже, маги разбушевались не на шутку. Я перестала прислушиваться и гадать, чья сторона берет верх. Сломанные ребра, раздробленное колено, пробитая голова, внутреннее кровотечение — вот что занимало меня сейчас.

Наверное, кто-то более опытный, тот же Дезо, орудовал бы скорее иглой, чем магией, если бы она у него была. Матросы рассказывали, как он хвастался, будто мог отнять ногу за две минуты прежде, чем пациент лишится сознания от боли или кровопотери. У меня раз на раз не приходилось. Порой получалось поймать зажимом разорванный сосуд и перевязать, порой требовалось собирать раздробленные кости магией. Неглубокие раны, не угрожающие жизни, я пока и вовсе не трогала — вот закончится все это, пострадавшие придут в операционную, и я спокойно зашью или сращу их раны, как уж получится.

Но кажется, в операционную никто не торопился. Едва я убрала отек с мозга и собрала череп парню с пробитой головой, как он поднялся и направился к верхней палубе.

— Куда? — крикнула я ему вслед, но он лишь отмахнулся.

— Не сердитесь, миледи, — сказал другой раненый.

Пошевелил правой рукой, на которой я только что срастила сломанную кость. «Срастила» —слишком громкое слово, едва-едва сцепила магией, по-хорошему ему бы походить в лубках хотя бы пару недель. Удовлетворенно кивнув, он подхватил левой саблю и двинулся к трапу. Я выругалась.

— Не сердитесь, миледи, — повторил он, оглянувшись. — Ежели сабля из рук не падает, значит, надо драться, иначе всем нам кранты. Лучше уж в бою сдохнуть, чем на рее.

Я снова ругнулась, ощущая себя как никогда беспомощной. Раненый, словно не заметив, продолжал:

— А вам — спасибо от всего сердца. Буду жив, и долей поделюсь, а нет — возьмете из моего, сколько захотите. Парни подтвердят, если что.

Он кивнул на полусидящего у стены мужчину с оторванной ядром ногой. Я остановила у него кровотечение, но отрастить новую конечность было не в силах человеческих.

— Шлите сюда тех, кто не может сражаться, — крикнула я вслед уходящему.

Наверное, он был прав. Наверное, когда речь шла о жизни и смерти, каждый, способный держать оружие, был на счету. Ведь проигравших в лучшем случае ждала виселица, а в худшем — протащат под днищем корабля, обдирая приросшими к дереву ракушками мясо до костей. А потом еще и еще раз, пока смерть не настигнет несчастного. Но все же сознавать, что я, возможно, затягивала раны лишь для того, чтобы человек нашел свою смерть, было невыносимо.

Однако я продолжала работать, уже не торопясь, стараясь действовать больше ножом и иглой, чем магией: сил оставалось не слишком много, даром что за время, проведенное на корабле, я поняла, как не тратить их напрасно. Казалось, среди пушечных команд не осталось не пострадавших и, конечно, это было неправдой, ведь все, кто еще мог сражаться, дрались наверху. Но вокруг меня собрались одни покалеченные. Если не вражеское ядро их настигло, так отлетевшая и сорвавшаяся с привязи пушка. И щепки, проклятые щепки, что вгрызались в плоть не хуже картечи.

Сверху вдруг донесся торжествующий рев. Я замерла, задрав голову к потолку: кто радуется победе? Пираты? Моряки ее величества?

Снова тишина, прерываемая лишь негромкими голосами, смысла слов я не могла разобрать. А потом — возмущенный крик десятков глоток и перекрывший их голос — полный боли, но все еще властный и сильный.

— Нет! Этого — живым!

Гул, похожий на шум разъяренного пчелиного роя. Я вслушалась до боли в ушах, но вычленить из этого гула голос Генри не смогла.

Не помня себя, я подхватилась и бросилась на верхнюю палубу.

Чтобы у самого трапа столкнуться с капитаном. Залитого кровью, покрытого ожогами и синяками его вели под руки двое матросов — тоже израненных, но пока стоящих на ногах.

А сквозь прижатые к животу пальцы Генри капля за каплей струилась кровь.