Глава 30. Мореплаватели

Chase McBride – Headlights

Я просыпаюсь от того, что меня покачивает. Примерно, как в колыбели. Хорошо так качает.

– Лео! – зову его.

Но мой сосед по палатке и не думает просыпаться.

– Лео! Лео!

– Что? – отзывается, наконец.

– Ты чувствуешь это?

– Что, «это»?

Я приподнимаюсь на локтях и совершаю одно змеиное движение туловищем. Матрас, на котором мы лежим, ходит при этом ходуном.

– Что это? – спрашиваю на всякий случай шёпотом.

И тут на всю палатку раздаётся ну очень громкое «Твою ж мать!». И следом серия очень неприличных словообразований от корня на букву «f». Я сразу понимаю, что дело дрянь. Даже хуже, чем в анекдоте с медведем.

– Мы плывём? На матрасе? В океане? Лео! Мы что, в океане? Лео!

– Да. Наверное. Я не знаю!

– О Боже…

Первая же мысль – звонить в 911, а сразу за ней другая – связи нет. Я прижимаю к лицу ладони, чтобы сосредоточиться и не истерить. Каковы шансы выжить на надувной кровати, если за ночь она спускается почти на треть? Если б хотя бы палатка была хоть как-то привязана к матрасу, а так, первая же более-менее серьёзная волна скинет палатку вместе с нами с плота.

– О, Господи! Ну почему со мной постоянно что-нибудь да происходит?! Постоянно случается какое-нибудь дерьмо! Ну почему я не могу просто жить, как все нормальные люди? Вот почему?

– Тише!

– Что, тише?! Что мы делать-то теперь будем, а?! Мы ж точно теперь утонем, ты понимаешь, или нет?! А я даже замужем не была!

– Перестать кричать и просто прислушайся!

Я сразу затыкаюсь. В полнейшей тишине кроме гула океана и отдалённого сигнала маяка довольно чётко слышится «Цыррррр, Цыррррр, Цыррррр».

– Это… сверчки? – спрашиваю шёпотом.

– Судя по звуку… они.

– Мы не отплыли от берега слишком далеко, да?

– Похоже на то.

Я бросаюсь расстёгивать молнию входа в палатку, и мы едва не переворачиваемся.

– Стоп! – одёргивает меня Лео. – Вначале нужно распределить вес! Иначе перевернёмся.

Он отодвигается к противоположной от входа стенке палатки, но ложится чуть ближе к центру, потому что весит больше меня. Я расстёгиваю дверь и выглядываю наружу. Ночь хоть и тёмная, но Луна освещает всё вокруг, как фонарь. Я сразу нахожу берег и облегчённо выдыхаю.

– Берег метрах в тридцати, но нас относит и довольно быстро, – сообщаю Лео данные разведки. – Что делать будем?

– Ты плавать умеешь?

– Да… немножко.

– Плыви к берегу. Доберёшься до машины, переоденешься и сможешь поехать за помощью. Мы проезжали яхт клуб километров пятнадцать-двадцать до пляжа, помнишь?

– Я не оставлю тебя.

– Лея, другого выхода нет!

– Я оттащу матрас с палаткой к берегу, – докладываю свой план и опускаю ноги в ледяную воду.

– Тебе сил не хватит! Не теряй время, плыви к берегу, пока до него ещё можно доплыть!

– Нет. Я не оставлю тебя.

– Лея! Делай, что говорят!

Я соскальзываю в воду целиком и вскрикиваю от обжигающего холода. У меня даже в глазах темнеет и дыхание перехватывает на пару мгновений. Плыть я могу только одной рукой, потому что второй нужно удерживать матрас.

– Лея! Рано или поздно мой телефон поймает американскую связь! Бросай чёртов матрас и плыви к берегу!

Я знаю, что, если брошу его, больше никогда не увижу. Он погибнет, это точно. И мне даже наплевать на то, как я потом буду жить с мыслью об этом, в данный момент я просто не способна сделать то, что он мне велит. Изо всех сил стараюсь плыть и тащить за собой матрас, но в моём распоряжении только одна рука, и мы, похоже, в лучшем случае стоим на месте, а в худшем, скорее всего, хоть и медленно, но всё-таки двигаемся в противоположном от берега направлении.

Внезапно наш плот накреняется и едва не переворачивается. Я слышу один внушительный «бульк» и понимаю, что Лео тоже в воде.

– Давай на ту сторону! – командует.

– Ты что! Сдурел? Что мне потом делать с твоей спиной, если прихватит?

– Иди на ту сторону матраса! – повторяет, чуть ли не сквозь зубы.

Как только я послушно перехожу к противоположному углу, он снова командует:

– На счёт «раз-два» одновременно!

Я, конечно, сразу соображаю, в чём его план и послушно выполняю.

Мужская сила, это всегда мужская сила. Даже если она подпорчена травмой, её всё равно всегда больше, чем женской. Она решает проблемы, отводит опасность, выручает из беды и двигает матрас в нужном направлении, а не барахтается беспомощно. Мы плывём. Не так быстро, как хотелось бы, но двигаемся к острову, а не от него.

– Не болит? – спрашиваю я мужчину.

– Нет.

Через пять минут снова спрашиваю:

– Точно не болит?

– Точно.

Но лицо его перекошено. Мне видно, потому что я женщина, и в отличие от мужчин, умею всё видеть, даже когда темно. Даже если бы сейчас не было лунного света, я всё равно бы знала, как ему больно. Чувствовала бы.

Лео выбирается на каменистый выступ на берегу первым, я затаскиваю матрас вслед за ним. Он сразу ложится на спину, и по его немного согнутым в коленях ногам я определяю, как сильно напряжено его тело. Аптечка в палатке.

– Таблетки или инъекция?

– Съесть или надругаться…

– Что?

– Анекдот вспомнил. Хочешь расскажу? Про медведя…

Я даже язык прикусываю, чтобы не накричать на него. Потом быстро соображаю план.

– Рассказывай, – говорю.

– Как-то раз… один очень гордый мужик… набрёл на берлогу медведя в лесу. Медведь его спрашивает: «Съесть или надругаться?». Само собой… «Надругаться». Как только медведь закончил… своё грррязное дело, мужик рванул домой за ружьём. Прибегает к медведю, стреляет, а ружьё даёт осечку. «Съесть или надругаться?» – спрашивает медведь. «Надругаться».

Я обрабатываю руки, надеваю перчатки, набираю в шприц раствор. Лео, невзирая на боль, не сдаётся:

– … всё кончено. Мужик прибегает домой, откапывает в саду свои армейские гранаты, возвращается в лес, забрасывает все тридцать штук медведю в берлогу, да так, что целый каньон разворотило.

Я прокалываю кожу, за ней вену, на мгновение замираю, чтобы почувствовать его кровоток.

–… «Получи с..ка!» плюёт мужик на могилу медведя. И вдруг кто-то кладёт ему на плечо лапу: «Я знал, что тебе понравится!».

Вынимаю иглу, прикладываю тампон с антисептиком к коже.

– Что? Не смешно?

– Очень смешно, – говорю. – Оцени степень боли от нуля до десяти.

– Это зачем?

– Надо.

– Шесть.

Через десять минут тоже «шесть». И через двадцать, и через тридцать. Через час «пять».

– Вот же дерьмовое дерьмо… – стонет Лео.

– Что, Бэтмен, всё ещё больно?

Он только кривится и дышит тяжело и натужно. Обычно после введения препарата ему становится легче уже в первые пятнадцать минут. Я даю ему помучиться ещё десять минут, потом предлагаю:

– Давай ещё один?

Лео молчит. Опиоиды, которые я ему вкалываю, вызывают зависимость. Никогда бы не подумала, что когда-нибудь собственноручно буду регулярно вводить наркотики человеку, к которому испытываю…

– Лео… я должна признаться тебе кое в чём.

– Давай! Жги…

Он тут же поворачивает голову, чтобы видеть мои глаза. Ему хоть и больно, но это не тот приступ, который лишает его сознания – я уже научилась их классифицировать по его поведению и затем определять, что колоть и когда. В последнее время я всё чаще давала ему обезболивающее, не вызывающее зависимости – средство, которое вводят внутривенно послеоперационным пациентам. В сочетании с препаратами, снимающими спазм и напряжение, эффект был тот же, что и при введении опиоида.

– Лео, я сейчас не вкалывала тебе обезболивающее. Я ввела тебе физраствор, то есть практически воду.

Я ожидаю от него фейерверк слов с корнем на букву «f», но он совершенно спокойно блуждает мученическим взглядом по моему лицу.

– Зачем? – спрашивает.

– Чтобы показать тебе правду.

– Какую ещё правду?

– Лео, тем, у кого боль в голове, помогает плацебо, а тебе нет. У тебя проблемы со спиной и тебе нужно повторное обследование.

Он то ли закрывает глаза, то ли закатывает их со стоном «О, боже». Потом сразу просит:

– Сделай нормальный укол, пожалуйста!

Мне больно слышать слабость в его голосе. Он устал терпеть, а до этого очень убедительно скрывал, что делает это из последних сил.

– Это жестоко, – объявляет мне, пока я обрабатываю его кожу антисептиком.

– Ты чуть не вырвал мне руку, когда спасал от медведя, – напоминаю. – Иногда нужно сделать больно, чтобы помочь.

Я ввожу ему опиоид – сегодня можно – и всматриваюсь в его лицо: боль стекает с его тела с каждой минутой, взгляд теряет остроту и пронзительность, движения становятся плавными, замедленными. Когда он закрывает глаза, я спрашиваю:

– Хорошо?

Лео приоткрывает было рот, чтобы ответить, но… то ли проваливается в сон, то ли настолько растратил силы, что не может даже ответить, то ли просто бесстыже кайфует. Лунный свет так ярко освещает его лицо, что не нужны фонари.

Birdy – Just Like A River Does

Я всегда избегала смотреть на его губы – слишком тяжело говорить себе «нет». Но сейчас, когда его глаза закрыты, а серебристый свет изменил все цвета и оттенки, запреты больше не действуют. Я не помню, не успела понять, какими они были тогда, в аэропорту, но сейчас, обводя взглядом контуры, я поражаюсь тому, как безупречна их форма. Они сладкие… они просто до бабочек в животе сладкие на вид. Что, если прижаться к ним своими сейчас, пока он спит?

Я ни за что этого не сделаю: слишком звонкой была его пощёчина тогда, три месяца назад. До сих пор печёт.

Лео просыпается, когда палатка уже прибита колышками в месте, куда теперь точно не достанет прилив. В его рюкзаке нашлась зажигалка, в лесу – сухая трава и ветки, и теперь рядом с ним горит костёр. Я сижу поблизости, завернувшись в спальник, потому что на мне только бельё. Если б знала, что такое предстоит приключение, надела бы трусы потеплее… а так, на мне дорогущее, до безобразия кусачее и неудобное кружево. Продавец в магазине очень советовала «Для пробуждения мужского интереса» за неделю до этой поездки. Ну а кто знал, как жизнь повернётся? А вдруг?

Теперь я боюсь пошевелиться, потому что Лео всё это безобразие увидит и, конечно, опять снисходительно улыбнётся. Но он занят – стягивает с себя мокрую одежду и отводит взгляд, когда я подхожу за ней. Мне приходится на минутку отложить свой спальник и мёрзнуть – чтобы распрямить и развесить его мокрые джинсы и футболку рядом со своими, мне нужны обе руки. И когда я заканчиваю и оборачиваюсь, он смотрит на меня. Не смеётся и не шутит, даже не улыбается. Его взгляд более чем серьёзен и совершенно мне не знаком.

– Что? – спрашиваю со вздохом и снова укутываюсь в спальник. – Хочешь знать, как я до сих пор умудрилась выжить? Меня не спрашивай.

Дрова в костре потрескивают и пощёлкивают, маяк всё так же время от времени протяжно гудит вдали.

– Ты красивая…

У меня даже дар речи пропадает на дольше, чем пару мгновений. Я открываю рот, чтобы сказать «спасибо», но из него вылетает почему-то:

– Ты тоже… очень.

Он улыбается.

– Садись поближе к огню, – предлагаю. – Твой спальник наполовину промок, вон, болтается на ветке. Я расстегнула, чтобы быстрее просох, но… не думаю, что это скоро случится.

Холод ночью у воды немыслимый, хорошо хоть ветра нет. Лео обнимает себя руками и сосредоточенно смотрит на огонь. Я придвигаюсь и набрасываю на него край своего спальника, хотя его и не трясёт так, как меня. Самое страшное – мёрзнуть. Голод я терпеть могу…а может, просто не приходилось быть по-настоящему голодной, но холод – самое невыносимое для меня. Он вгоняет меня в депрессию, делает несчастной, потому что слишком связан с воспоминаниями, которые хотелось бы стереть. Забавно, но в эту минуту, уже не чувствуя пальцев на ногах и стуча зубами, я думаю не о мокрых улицах Ванкувера, где зимой сходишь с ума то ли от пробирающего до мозга костей холода, то ли от обиды на судьбу и людей. Я думаю о том, что время от времени наши с Лео плечи соприкасаются, и я стараюсь вдыхать сильнее, чтобы ещё раз дотронуться своим плечом до его плеча. Сложно найти этому объяснение, но мне приятно до слёз.

Одной мне, конечно, было бы теплее, а теперь не только ноги, но и вся грудь открыты ночному морскому бризу. Если б только мы могли прижаться друг к другу – полотна расстёгнутого спальника хватило бы на двоих, но… Господи, ну почему ему обязательно нужно любить другую? Я знаю, он всегда думает о ней.

И словно в подтверждение Лео глубоко вздыхает.

– Что? – спрашиваю.

– Думаю, как добираться теперь до машины.

– Если ты о коляске, то я найду её, можешь не сомневаться. Утром во время отлива поищу, она обязательно найдётся.

Мы ещё минут двадцать греемся у костра и молча слушаем его потрескивание. Сухих веток тут, к счастью, более чем достаточно – океаном набросало даже небольшие поленья.

– Сейчас только час ночи. До рассвета больше четырёх часов, – говорю.

– Хочешь спать?

– Не знаю.

– Давай перетащим матрас поближе к огню.

– Он холодный, как лёд.

– Ты говорила, мой спальник только наполовину мокрый – постели сухую часть на матрас и ложись. Укроешься этим.

– А ты?

– Мне у костра тепло. Ты главное, веток побольше принеси, чтобы до утра хватило.

Через десять минут пытаюсь согреться в позе зародыша на матрасе. Лео сидит на нём же. Моего спальника даже в таком положении хватает на двоих: мне повезло спрятаться полностью, у Лео укрыта от ветра спина, а лицо и руки согреваются теплом от костра. Тем не менее, меня трясёт, не переставая – резина матраса слишком холодная, это чувствуется даже через спальник. Внезапно Лео, не поворачивая головы, и никак не выдавая своих эмоций, находит мои щиколотки под спальником и притягивает к своему бедру. Это удивительно, но оно тёплое! Вполне возможно, что это всего лишь иллюзия, но моим ледяным ногам его бедро кажется печкой.

От удовольствия я закрываю глаза. Это блаженство, самый настоящий микроскопический рай на земле. Мой тремор постепенно утихает – дрожь волнами уходит в горячую ладонь на моей щиколотке.

И я, не открывая глаз, немного неуклюже, но всё-таки говорю:

– Это форс-мажорные обстоятельства. В таких условиях любые действия могут быть оправданы нуждами выживания.

Поскольку Лео никак не реагирует на сказанное, даже не шевелится, я решаю вложить ему в рот свою мысль пережёванной:

– Если мы прижмёмся друг к другу, согреться будет проще…

Проходит минуты две, не меньше, прежде чем я чувствую движение рядом с собой. Сухой части спальника, расстеленной на матрасе, так мало, что Лео пришлось бы прижаться ко мне всем телом, чтобы поместиться, но он не прикасается ни в одном месте. Однако, просто от ощущения его тела рядом мне становится теплее и в некотором смысле даже спокойнее, уютнее. В этом парне, должно быть, циркулирует какая-нибудь целительная энергия.

– У меня есть один друг, – вдруг слышу его полушёпот, полуголос, – он никогда не мыл голову в парикмахерских.

У меня нет сил даже спросить «Почему?», но Лео, выдержав небольшую паузу, сам рассказывает:

– Он всегда мыл её дома перед стрижкой и с мокрыми волосами ехал в парикмахерскую. Всё дело было в том, что когда женские руки совершали все эти движения… в его волосах …

Я хмурюсь… и даже открываю глаза.

– Потом, когда в моду вошли все эти Barber shops и появились парни-парикмахеры, его проблема решилась сама собой.

С этими словами его ладонь вначале касается моей талии, потом сползает на живот, поднимается выше и останавливается. Он накрывает своей грудью мою спину, его ступни подминают мои под себя, и мне кажется, я проваливаюсь в самый жаркий центр – ядро Земли.

Теперь это не маленький рай. Теперь это Космос.

– Лея, – слышу практически уже сквозь сон. – Было бы клёво, если бы ты согласилась поехать со мной в Калифорнию. Поедешь?

– Ладно, – бездумно соглашаюсь, потому что засыпаю, а значит, ничего уже не контролирую.

Калифорния… Лос-Анджелес… Юг океана… Гибкая и до одури красивая гимнастка по имени Карла…

Конец первой части

Порядок серии:

9 часов над Атлантикой

Не стирайте поцелуи 1

Не стирайте поцелуи 2

Северное сияние