Глава 13. Относись проще

Vog beats – Take it easy

Хирург сказал, что у Лео действительно был осколок. Его пришлось не только поискать, но и провести дополнительные манипуляции по протезированию позвонков. Всё это добавило ещё статьи в наш счёт. Но выражение лица Лео, когда он впервые встал на ноги и не почувствовал той боли, станет моей иконой, тем знаменем, во имя которого я готова работать, до конца жизни отдавая долги.

Есть разница. Есть гигантская разница в том, что ты ощущаешь, помогая терминальным больным и тем, у кого вся жизнь впереди. В тот вечер, когда я буду сидеть рядом с ним на краю его постели и ждать, пока электронный термометр измерит его температуру, он аккуратно возьмёт мою руку и поцелует ладонь. Ощущение его тёплых и нежных губ на своей коже я повезу домой и буду думать о них всю ночь.

Он так ни разу и не спросил, почему меня не было рядом в первые самые тяжёлые сутки после операции.

Лео уходит из больницы на пятый день – как только спадает температура, чтобы сэкономить средства, которых нам и так недостаёт. Закрывая его файл, медсестра – та же, которая стала свидетелем сделанного мне предложения руки и сердца, а также «голубой свадьбы» – как бы между прочим замечает:

– Такой переживательный у вас мальчик…

– В каком смысле, переживательный? – спрашиваю.

– В первые сутки после операции едва от наркоза отошёл, спросил меня, не говорил ли он чего-нибудь нехорошего в бреду.

Тут она поднимает на меня глаза, и они не улыбаются, хотя к её губам и приклеена дежурная улыбка. Мне было бы легче, если бы она совсем не улыбалась.

– А сегодня утром, когда я только заступила на дежурство, он не спал – ждал меня. Устроил настоящий допрос.

И хотя я ни о чём больше не спрашиваю и даже не смотрю на неё, она продолжает:

– Всё, что я услышала, вытянул.

А что она услышала, господи? Что именно он говорил при ней, и что, когда мы были наедине?

– Но ничего обидного там не было, я так ему и сказала.

И добавляет:

– Красивый парень. И держался всегда с достоинством. Таких пациентов не забываешь.

Мы почти не разговариваем, пока едем домой, пока я помогаю Лео выбраться из машины, пока ужинаем. На ужин у нас запечённая курица и чизкейк – я готовила накануне ночью, теперь только разогрели. Когда я поднимаюсь, чтобы убрать со стола, он впервые за последние пять дней придумывает просьбу:

– Я хочу помыться… после больницы особенно. Наверное… думаю, мне нужна помощь.

Я не знаю, как правильно на это реагировать, потому что всё во мне противится любому нашему общению. Пять ночей назад я приняла решение помочь ему до конца, потому что одному будет очень трудно, а с финансовой точки зрения, вообще, не реально пройти реабилитацию. Деньги он у меня не возьмёт, а с каждым прожитым днём шансы на полное восстановление всё меньше – его мышцы продолжают атрофироваться. Поэтому я должна остаться и, делая вид, что всё хорошо, дойти до конца.

Я надеялась, что он оставит на себе хотя бы трусы. Но, нет.

Лео отворачивается к стенке и опирается на руки. Всё, что мне нужно вынести – это только его ягодицы. Шрам на спине действительно большой – сантиметров тридцать. Что делали врачи – неизвестно, со мной говорили только о двух позвонках, которые пришлось прооперировать. Я намыливаю губку и осторожно вожу ею по коже вокруг его раны, заклеенной полупрозрачной тканью.

Это всё очень странно, потому что прикасаться к нему тяжело и хочется в одно и то же время. В этом мгновении есть две части меня. Та, которая рассудок, сейчас плачет настоящими солёными слезами, уговаривая себя, что Лео этого не заметит, ведь мы в душе, и кругом вода. Другая часть, которая интуиция и умеет слушать не только голос внутри, но и полагаться на знания, заложенные в наших клетках ещё при рождении, с раздражением вытирает мои глаза, чтобы они могли чётче видеть и запоминать увиденное, связывать ощущения от прикосновений с картинками, кадрами: мокрая кожа, её травмированный заклеенный участок и тёмные пятнышки сукровицы на ткани пластыря, его мышцы и линии, позвонки. Мои чувства обострены, уязвимы, спорны и… прекрасны. Если бы я помнила момент своего рождения, то интенсивность пережитых тогда эмоций наверняка была бы эквивалентна происходящему со мной сейчас.

Напряжение, боль и отчаяние неоправданных ожиданий, незыблемость надежд – всё это изливается из моих глаз так бурно, что я всхлипываю. Неосторожно и неожиданно для себя самой.

От страха, что Лео мог это услышать, истерика вмиг прекращается, но… он ничего не заметил. Его лоб упирается в кафельную стенку душа, глаза закрыты, а брови… брови сдвинуты так, словно ему невыносимо больно… или горько.

Покончив со спиной Лео и собственными бесконтрольными эмоциями, я прихожу в себя. Затем впадаю в замешательство.

– Ноги тоже мыть… или ты сам? – спрашиваю с надеждой.

Лео некоторое время молчит, тоже приходит в себя, потом как-то тяжко и на выдохе сообщает свои соображения:

– В принципе я могу прожить и с немытыми ногами. Голова важнее. Мне просто… я не хочу мочить спину. Если снова будет температура, придётся вернуться в больницу.

Он прав. Рану лучше не мочить. На фоне его простуды, проблемы с заживлением нам ни к чему. А мокрая рана – это всегда долгая рана.

Johnny Rain – NĆKED feat. My

Лео опускается на пол и наклоняет голову так, чтобы мне было удобнее мыть его волосы. Мои футболка и юбка уже давным-давно мокрые, но ни один из нас не обращает внимания на мою одежду. Я набираю в ладонь шампунь из тёмно-синей бутылки, и запах брутального мужского одеколона заполняет ванную, усиливаясь с каждым движением моих ладоней и пальцев. Я закрываю глаза и замедляюсь, осознанно проживаю каждое мгновение этого странного, волнующего и обескураживающего эпизода своей жизни. С жадностью и скрупулёзностью собираю все ощущения, мысли, слушаю музыку внутри себя. И она прекрасна.

Я чувствую так много… и так интенсивно.

Лео склоняется всё ниже к полу. Теперь не только ноги не держат его, но и руки. Он всё ещё опирается на локти, но полностью упавшая на пол голова делает его похожим на зародыш. В этой позиции его позвонки и рёбра выпирают, как на модели анатомического пособия. И моей вины в этом больше, чем его.

Мне сложно справиться со всем этим. Слишком много всего, и слишком противоречивы бурлящие во мне чувства. Любовь, долг, разочарование и его иррациональность, желание спасти, абсурдно заигрывающее с собственным инстинктом выживания. Всё это на пике, грани, на максимуме возможных децибел.

Когда Лео кладёт ладонь на мою щиколотку, меня прошибает током. Я вскакиваю, бросаю шланг от душа на пол, одновременно ударив по рычагу смесителя. Потом, быстро опомнившись, вешаю душ на место, спокойно снимаю с крючка полотенце и, уже набрасывая его на спину Лео, успеваю порезаться о тонкий и острый как бритвенное лезвие взгляд. Я даже дышать на мгновение перестаю, не говоря уже о волне мурашек на спине и руках.

– Хватит, а то замёрзнешь, – соображаю, что сказать, как только удаётся разжать челюсть.

Перед сном нужно поменять Лео повязку. Необъяснимого концентрата эмоций больше нет, тёплый и тусклый свет в его комнате успокаивает и настраивает на отдых, поэтому я смело усаживаюсь на край постели. Лео лежит на животе, по пояс укрытый одеялом, его глаза закрыты, и это тоже укрепляет моё чувство безопасности.

Я поддеваю угол хирургического полупрозрачного пластыря ногтем, но он сидит, будто припаянный. Как бы я ни пыталась отделить его от кожи, он норовит оторваться вместе с ней. Мне страшно даже представлять, насколько это должно быть больно на разрезанной и ещё не зажившей ране.

– Если я тяну слишком сильно, ты скажи, – прошу, потому что его закрытые глаза и отсутствие реакций на мои действия пугают.

– Окей.

Его голос хриплый и вкрадчивый, но я убеждаю себя в том, что он просто сонный, уставший. Однако, пока дурацкий пластырь отдирается от раны, я снова чувствую его взгляд. И если он и впрямь энергия, то от той, которая сегодня наполняет Лео, у меня уже во второй раз озноб.

Мне приходится смазывать его рану дрожащими руками, потом ими же стараться ровно прилепить новый пластырь. И пока эти упрямо трясущиеся руки собирают и складывают в пакет мусор, Лео переворачивается на спину и садится. Он всего лишь касается моего запястья – одно маленькое прикосновение, а у меня гусиная кожа. И он это видит – не может не видеть, потому что волоски на моём предплечье встали дыбом, а Лео, как раз, на него смотрит. Потом он смотрит на мою шею, и я готова сквозь землю провалиться. От стыда и смущения, мои глаза закрываются сами собой – мне просто дух нужно перевести. Перезарядить выдержку. Она у меня прочная, надёжная, но иногда и ей нужны перезарядки.

Я ощущаю вначале дыхание у своего уха, потом прикосновение, и теперь это не пальцы, а губы. Мне страшно открывать глаза – решимости не хватает, а может, я просто физически не способна сказать «нет» десяткам осторожных поцелуев на моей щеке, подбородке, шее. Они добираются до моего рта, и мне бы вскочить и убежать, унести ноги, но… нет никаких сил. Сотни маленьких сливаются в бесконечный один. И он длится вечность. Но даже вечность конечна – наука уже доказала.

– Что я сделал?

Мой блаженный делириум рассеивается почти мгновенно.

– Что я сделал? Скажи!

Даже сквозь шёпот я чувствую его страх, слышу сожаления.

Его просьба вскрывает нарыв моего отчаяния, жажды быть… успеть стать хоть для кого-то самым важным на этой планете человеком, и она хлещет из меня фонтаном слёз и попыток вырваться, выпутаться, но Лео, переживший пять дней назад наркоз и операцию, всё равно сильнее меня. У него ведь сильные руки. Им ничего не стоит определить для меня место по своему усмотрению, например, уложить рядом, обнять и прижать к себе.

У Лео под одеялом так тепло и так спокойно.

Любой истерике рано или поздно приходит конец. Мою вначале взяли в плен, а потом рассеяли ладонями, пальцами, губами. Мне не хотелось уходить и не хотелось оставаться. Я жаждала уйти и жаждала остаться. А когда не знаешь, чего хочешь, твои решения всегда принимают другие.

Лео выключает свет и раздевает меня, но это не важно – мои глаза всё равно закрыты. Я запрещаю себе думать о том, что ему всего лишь нужна разрядка. А мне отчаянно нужно его тепло. Не важно, каковы мотивы, мы оба этого хотим. Нам обоим это необходимо. Какой прок от правды и истин, если они слишком горькие, чтобы проглотить их целиком? Можно ведь и частями.

Только один раз, говорю себе, только один единственный раз.

И шарю в памяти в поисках всех его взглядов, чтобы собрать их в один настоящий, и вообразить, что сейчас он смотрит на меня так, как смотрел бы влюблённый мужчина на самую главную в своей жизни женщину. Карлу, например. Я заставляю себя поверить только раз – сейчас, а потом просто будь, что будет.

И когда его руки стягивают с меня последнее – футболку, я поднимаюсь, чтобы встать на колени поверх него. Жду, пока он зафиксирует себя в нужном положении и поможет мне, но Лео только проводит пальцами по моей щеке. Нежно очень. И тут я понимаю, что, хотя свет и выключен, в комнате не темно, потому что сейчас не ночь, а всё ещё вечер. Его глаза открыты, и он видит ими меня, а не свою Карлу. Он не пялится с жадностью на мою грудь, как тогда, в наш первый раз, не пытается заглянуть ниже, он неотрывно смотрит на моё лицо, и если я ему позволяю, то в глаза. Мне это не нравится.

Я решаю, что в принципе могу всё сделать и сама. Но стоит мне двинуть руку к его паху, Лео отводит её в сторону. Помогает мне лечь на спину и ни на секунду не перестаёт смотреть в глаза. Я боюсь даже думать о том, что он, возможно, собрался делать – после операции прошло слишком мало времени, и её последствия непредсказуемы, хочу его остановить, но сила, горечь и ожидание в его взгляде делают меня немой. Единственное, что я могу сейчас – просто наблюдать.

Он трогает мои бёдра – вначале обводит их ладонями с внешней стороны, потом с внутренней. Мне не хочется, чтобы он прикасался ко мне руками или чем-нибудь ещё таким, что можно считать слишком личным, интимным. Почему бы нам просто не перейти к технике? Что-то вроде дружеского секса без обязательств.

Лео нежно надавливает на моё бедро и отводит его в сторону, сам сдвигается ниже. И к тому моменту, когда я только успеваю заподозрить, он целует. С такой нежностью, что мне приходится стиснуть зубы, чтобы снова не зарыдать. Он закрывает глаза каждый раз, как прижимает ко мне губы, не важно на короткий миг или на несколько минут, и открывает их, только чтобы посмотреть на меня. И в них тем больше горечи и болезненности, чем дольше он это делает. А я не сдаюсь, не позволяю ему залепить мою трезвость своими ласками.

Лучше бы это был просто секс. Тупой секс, как раньше. В любой удобной для него позе, просто быстрый секс. Но нет же, он ласкает губами, ласкает языком. И закрывает глаза, чтобы доказать, как ему это приятно. И я сдаюсь. Просто отпускаю разум вместе с трезвостью, и они скатываются в никуда, потому что физиология – это тоже часть меня. И она берёт верх, в конце концов.

А после, когда я пытаюсь подняться, чтобы сделать хоть что-нибудь для него, он не позволяет мне. Укрывает одеялом и кладёт руку поверх моего живота. Потом целует в висок, и я закрываю глаза. Его тоже закрыты – я видела в отражении зеркала на его стенном шкафу.