Глава 12. Совесть

Печаль и радость неразлучны.

Они всегда приходят вместе, и когда одна остаётся с тобой наедине,

помни, вторая ждёт тебя в постели.

Max Richter Elena & Lila – From “My Brilliant Friend” TV Series Soundtrack

Hammock – Silencia

Max Richter – November

Самое страшное чудовище внутри нас – женщина. А наши женские привычки, потребности, хитрости, как и бесстыжие поступки – наша неотъемлемая природа. Мы слабее физически, а потому хитрее, изворотливее умом. Ну и понятие чести у нас не так обострено, как у мужского пола… это в среднем, в норме, а в частности может быть всё, что угодно.

Пароль от своего ноутбука он сказал мне сам – на всякий случай перед операцией. В общем, хоть я и не признаюсь себе даже в мыслях в истинных намерениях, глаза проворно ищут папки вполне определённого содержания. И их, конечно, много. Очень много: почти везде она позирует, как модель. Их совместных снимков, эдакой романтики для двоих и для тысяч её поклонников в Инстаграм, нет вовсе. Я рассматриваю её образы довольно долго – мазохизм, оказывается, тоже неотъемлемая часть женской натуры. Однако очень скоро обнаруживаю, что в отличие от всех остальных, в её папки не вносились изменения больше года. Он не прикасался к ним. А вот заглядывал ли втайне от всего мира, собственной гордости, будучи наедине с самим собой – навсегда останется загадкой.

Она сказала тогда, он разбился из-за неё. Или для неё.

Я искала в сети информацию об аварии ещё в Калифорнии и ничего не нашла. Теперь мне известно его полное имя – Леонардо Фоссен-Халлен – и марка машины, однако всё равно ничего не удаётся найти.

Потом я думаю: если он так сильно повредился, машина, такая крутая, как его Aston Martin, должна была быть разбита вдребезги. Не мог он купить себе новую машину, не будучи в состоянии водить.

Звоню Марлис. Она долго тянет с ответом.

– Он не на своей машине был.

– А на чьей?

– Не важно.

– А марка какая?

– Зачем тебе это?

– Ищу информацию в сети об аварии.

– Зачем?

– Просто хочу знать, как всё произошло. Может, это поможет найти причины его боли. Сегодня операция.

И ей совершенно не обязательно знать, что она уже состоялась.

Марлис мнётся. Потом говорит:

– Я пришлю тебе ссылку.

Присылает почти через час. Ссылка ведёт в YouTube.

Я запускаю ролик и практически сразу выключаю его. Видеть это… невыносимо. Это выше моих сил. Включаю снова, смотрю секунд пять и выключаю, чтобы прорыдаться и смотреть дальше.

Видео снимает Марлис – за кадром её голос, а в кадре иногда Карла, Келли, Розмари, Джейсон и Сарина. Примерно пять минут ролика занимает кусок, где Лео впервые приходит в себя и пытается открыть глаза.

– Лео, мы здесь. Мы все здесь. Ты слышишь нас? – говорит Марлис.

Его лицо так сильно отекло и местами посинело, что, если бы Марлис не называла его по имени, я вряд ли бы, вообще, поняла, что это он. Даже зная его и случайно наткнувшись на это видео, я узнала бы, может быть, его друзей, если бы досмотрела этот ролик до конца, но не его самого.

У него во рту трубка, над ней маска и с десяток прикреплённых к шее и груди трубочек. Его голову и шею удерживает металлическая конструкция, вроде воротника, а к щекам ремешком привязаны силиконовые круги. За всем этим очень сложно разглядеть его лицо, но самое душераздирающее – то, как он пытается открыть глаза и сфокусироваться, и не может. Чья-то рука в голубой медицинской перчатке аккуратно гладит его по волосам.

– Эй, Лео! Все твои друзья пришли к тебе. Они все здесь!

Наконец, ему удаётся разомкнуть веки и пару секунд удерживать их приоткрытыми. Его мутные зрачки так беспомощно вглядываются в пространство, что при каждой его попытке что-то увидеть где-то в районе потолка я всхлипываю и нажимаю на паузу. Это человек, который жив примерно на пять процентов, и то только благодаря аппаратам, в прямом смысле вдыхающим в него жизнь. Он снова открывает глаза и закрывает их.

– Мы любим тебя! – хором слышны голоса.

– Он совсем зарос… – а вот этот отдельный голос из всех я узнаю – это Карла.

Да, у Лео щетина, которая через парочку дней могла бы назваться бородой. А потом на экране появляется надпись: «Лео пришёл в себя впервые за 5 дней».

Это канал Келли. Всего им загружено двадцать два видео, два из них о Лео в отделении интенсивной терапии, одно во время восстановления. Лео мог лишиться ноги – её повреждения были слишком серьёзными, но всё обошлось. Одну мышцу удалили, если я верно поняла, и если Келли ничего не перепутал, составляя хронику этапов восстановления друга. В кадре видно только, что всю его голень поместили в конструкцию со спицами, есть также фото шрама после операции. Я видела этот шрам, сейчас он выглядит тонкой белой полоской с внутренней стороны его бедра, которую и не заметишь, если не приглядываться. Позже есть кадры Лео в пластиковом корсете. Кто-то перемещает его из кровати в коляску при помощи специальной конструкции вроде гамака, и от боли Лео жмурится и выгибает назад шею.

Все остальные видео сделаны Келли до аварии. На них в основном сёрфинг, и Лео иногда попадает в кадр. Есть один ролик, где они просто едут по автобану, Келли за рулём, Лео рядом.

Задаю «авария парень GMC Лос-Анджелес» и двадцать первым результатом получаю то, что искала. Пожилая семейная пара на Корвете 1962 года намеревалась выехать на автобан, но машина заглохла в самом неудачном месте – на рампе. Чтобы никто не врезался, женщина семидесяти лет вышла на проезжую полосу и стала махать шарфом приближающимся машинам. Когда Лео заметил её, безопасно затормозить было уже невозможно – на рампе все выезжающие на автобан машины всегда набирают скорость, а не сбрасывают её. Он выкрутил руль, чтобы не сбить женщину, и врезался в борт рампы, сконструированный так, чтобы переворачивать машины на крышу. Если бы Лео только перевернулся, его повреждения были бы минимальны. Но он потерял сознание и не успел вылезти – в его машину врезалась другая, и никто, никто не надеялся, что парень внутри выживет. А он выжил.

Я возвращаюсь через двадцать часов – в семь утра следующего дня. Лео перевели в комнату с меньшим количеством медицинских экранов. В горизонтально вытянутое во всю стену окно виднеются залитые ржавым утренним солнцем небоскрёбы центра Ванкувера. Солнце зимой в наших краях – немыслимая редкость.

Лео повёрнут на бок. Кто-то уложил его так, свернув одеяло в жгут и положив согнутую ногу поверх него. Подушку ему также приподняли по бокам, чтобы голова находилась в выемке, поэтому его лицо буквально наполовину в ней спрятано. Он до сих пор голый, и кто-то укрыл его тонкой простынёй.

Прежде, чем я успела уйти и сохранить хотя бы часть своей психики, он успел сказать ещё кое-что: «… хотела напомнить, как я жалок. Чтобы не вздумал вернуться. И я не вернусь. Не бойся».

Эта ночь прошла в агонии сомнений, слезах, конечно, и тысяче обещаний себе. Были ещё очень сложные, многофакторные средневзвешенные решения. Одно из них – самое важное – это то, что я всё-таки здесь.

Лео дрожит от холода. У него синие губы и красные глаза. И очень пронзительные, острые. От вчерашней туманности сознания не осталось и следа, сейчас оно чистое, как слеза.

– Доктор сказал, через сутки тебе нужно вставать. Пробовать ходить.

Он молчит.

– Вставай!

– Не могу, – его едва слышно. – Пока не могу. Попробую чуть позже.

Я заглядываю назад – здесь ему тоже подложили валик, чтобы не завалился на спину. Мне интересно посмотреть на место операции: отодвигаю простынь и едва ли не вскрикиваю – белая наклейка, которая «держит» разрез тянется по всему позвоночнику. Они вскрыли его полностью, что ли? Он дышит очень тяжело. Ещё хуже выглядит – будто три года работал без сна и сейчас вот просто упал без сил.

– Лео, ты спал ночью?

– Нет.

– Почему?

Он молчит. И в этот момент меня буквально пронзает догадка. Она же «ошпаривает» мою совесть так, что меня бросает в жар и начинает потряхивать.

– Лео… – не знаю, даже, как спросить его. – Ты… на кнопку нажимал?

– Какую? – шёпотом уточняет.

– С обезболивающим. Я вчера перед уходом тебе говорила… ты не помнишь?

Чёрт, я сволочь. И кому я сейчас вру? Себе или ему?

– Лео?

– Я не помню, прости. Наверное, ты говорила, да, но я ничего не помню.

– Ты не пользовался кнопкой?

– Нет.

Он смотрит в мои глаза с такой болью, что уже не важно, душевная она или физическая.

– Нажми её сейчас, Лео… – с усилием удаётся проскрипеть.

Мне стыдно так, как никогда ещё не было. Как он вытерпел, господи… как он вытерпел?! Мне жарко и холодно одновременно. Я тру глаза, хотя проблем с ними нет, мне просто нужно обрести почву под ногами, вернее, позволить себе стоять на ней прямо.

Я ничего не сказала ему про кнопку. Просто вылетела из его бокса, как пробка из бутылки. Разве он когда-нибудь что-нибудь мне обещал? Клялся в любви? Разве я не знала о его чувствах? Знала ведь.

Иллюзии. Когда очень сильно чего-то хочется, они могут приобретать материальные контуры.

Лео проваливается в сон буквально через пятнадцать минут. Я мчусь в ближайший Волмарт, покупаю ему два одеяла из микрофибры. Укрывая его, поливаю слезами. Так сильно я перед ним виновата. Он не просил обезболивающее, поскольку был уверен, что о нём позаботились. И он терпел, потому что привык терпеть. Но он не терял сознание, и на его висках не было соляных дорожек. Означает ли это, что у него не было «его» боли, только операционная? С трудом, но он её вынес. Тогда какой же по силе могла быть «его» боль?

Вечером я снова еду в Волмарт и привожу тяжёлое ватное одеяло. Укутываю его полностью, и пока делаю это, он не просыпается. Я не нахожу себе места. Иду к медсестре и спрашиваю, кормили ли его в последние сутки. Мне отвечают, что в его файле отмечен родственник, с которым врач обсудил все организационные детали «операции». Это правда. Я должна была дать Лео коктейль из молока, орехов и ягод, как только он выйдет из наркоза. Такой коктейль вчера у меня был, но…

Проснувшись, Лео снова нажимает на кнопку и тихо спрашивает:

– У тебя есть что-нибудь… съедобное?

Я молча вручаю ему коктейль, а он даже не интересуется, что это. Тихо пьёт. Мне становится ещё горше. Выпив часть, он засыпает со стаканом в руке. Вынимая его, я плачу так сильно, что из-за слёз не вижу, где его пальцы и нечаянно касаюсь их. Это прикосновение – мой ожог. Ни в этот день, ни в ближайшие я совсем не смогу смотреть в зеркало, поэтому буду приходить к Лео без косметики. А он несколько раз повторит, как хорошо я выгляжу. Я не поверю, конечно.

По плану его должны были отправить домой на третий день, но в разговоре с врачом через три дня лихорадки, когда Лео уже должен был не только стоять, но и ходить, звучит число семь. Каждый дополнительный день в больнице – это незапланированные в нашем бюджете расходы.

Лео, невзирая на высокую температуру, встаёт. Его ноги дрожат в каком-то таком конвульсивном спазме, что мне становится страшно, и я, необдуманно, машинально закрываю лицо ладонями.

– Это так и должно быть. Это контрактура. Спазм мышц. Это лечится физическими нагрузками и вытягиванием, – говорит мне так ласково, что я убираю руки.

Он улыбается во весь рот и сообщает мне самое главное и самое радостное известие за все последние годы:

– Боли нет, Лея. Той боли больше нет…

Его радость выходит из него тихим смехом. Он расправляет плечи и смотрит в окно взглядом, в котором умещается вся решимость мира. Если вы видели когда-нибудь вдохновлённого человека, то сейчас умножьте его на бесконечность. Таким взглядом, как у Лео в эту минуту, можно забивать сваи и строить мосты.