Глава 24. Рассинхрон

Chewing Cotton Wool – The Japanese House

Все спят до обеда, а потом разбредаются по своим делам. Я предлагаю Лео:

– Давай съездим в Лос-Анджелес? Погуляем. Посмотрим на вечерний город. И поснимать тоже можно.

Я даже не знаю, зачем ему это говорю. У меня агония. Хватаюсь за любой шанс снова к нему приблизиться, заставить хотя бы задуматься обо мне – я ведь… живая. Мне больно! Так больно, как никогда ещё не было.

– Сегодня не очень удачный день, – отвечает.

И в самом деле вижу, что лежит. Наверное, спина болит – он же никогда не скажет. Я чувствую, что мешаю ему. Даже воздух звенит от напряжения – так сильно он не хочет моего присутствия. Но если сейчас уехать, ведь останется же в сердце это подлое: «Сама виновата!». Поэтому я не уезжаю. Выхожу на террасу с книгой и под солнечными очками прячу свои красные глаза. Это помогает. Сперва слёзы, потом дыхание и мысли о том, что бывает и похуже. Болезнь, смерть, например. А это – мелочи жизни. В теории.

Буквально через пару часов приезжает Марлис вся при параде. Карла бегает по дому с бигуди на голове, ещё через час парень из химчистки вручает мне её платье – больше некому было дверь открыть. Даже Келли в брюках и рубашке ходит важный, как гусь, и ни разу меня не цепляет. Ну, думаю, собрались, наверное, куда-то все вместе. Даже завидую им – такое возбуждение-предвкушение на их лицах и в смехе. Жаль, что Лео сегодня плохо.

Но Лео не плохо. Когда он выходит из дома я даже не сразу его узнаю. У меня уже было однажды точно такое же чувство, как сейчас, в тот день, когда он продавал свою машину – чувство несовпадения. Он одет очень дорого. Держится прямо и уверенно, немного улыбается. Карла и Марлис делают ему щедрые комплименты, он сдержанно эти комплименты возвращает, пока я лежу в гамаке с открытым ртом. Потом этот рот почти сразу захлопывается.

Лео подходит ко мне.

– Мы едем в клуб. Сегодня годовщина у ребят. Сарины и Джейсона, – уточняет. – Ты с нами?

– Нет.

– Уверена?

– Абсолютно.

– Окей. Тогда… увидимся позже?

После него ко мне подбегает Марлис.

– Эй, Лея! Ты чего? Поехали с нами!

– Эти ребята мало меня знают и не приглашали.

– Да они никого вообще персонально не приглашали! Это само собой подразумевается, мы всегда тусим все вместе! Обходимся без индивидуальных приглашений. У нас будет отдельная комната, там диваны – места хватит на всех!

– Марлис, спасибо. Я здесь побуду.

Марлис заглядывает мне в глаза с целым океаном сообщений, но я упёртая – не слышу.

– Тебе лучше поехать с нами, поверь, – говорит.

– Нет. Не лучше, – отвечаю.

В доме остаёмся только я и Розмари.

– Ну, у меня завтра экзамен, а ты-то чего? – упрекает меня, как только стихает шум мотора отъехавшего такси.

– А меня не звали.

– Как это, не звали? Я же слышала, он спрашивал, едешь ты или нет. И Марлис тоже.

– Вот именно, спрашивал. Когда зовут, говорят: «Поехали с нами».

Розмари молчит пару секунд, потом вздыхает:

– Зря ты не поехала.

Через два часа Лео возвращается. Бледный. В руках трость. Я не помню, чтобы он брал её с собой. Наверное, Карла для него взяла.

Он ложится на спину со своей стороны кровати, не снимая своих фэнси брюк и рубашки, только джемпер бросил на кресло, и мы блюдём тишину минут двадцать. Я делаю вид, что читаю, он, что спит. То, как мы отталкиваемся друг от друга, ощущается почти физически. В какой-то момент я даже готова выпрыгнуть в окно и бежать, бежать, бежать без оглядки.

Наконец, не открывая глаз, он спрашивает:

– Почему не поехала?

Ещё один, думаю.

– Нездоровилось.

– Сейчас лучше?

Я долго размышляю над ответом. У меня нет для него ни правды, ни вранья, только одни сплошные сожаления.

– Вряд ли. Просто ко всему привыкаешь, – отвечаю в итоге.

Daisy Gray – Down for You

Утром, когда просыпаюсь, Лео уже нет. Постель с его стороны холодная. Спускаюсь на кухню и вижу в окно – он в бассейне. Возвращаюсь в нашу комнату, надеваю купальник и иду к нему. Мы всё-таки вместе… или уже нет? Если нет, то мне всего-навсего нужна определённость, больше ничего.

Лео плавает не один, Карла тоже с ним. Ну вот тебе, и приехали. Заметила бы её сразу – не стала бы их беспокоить, но теперь, когда уже вышла, деваться некуда. Уйти сейчас, когда они оба увидели мой купальник, причём Карла с улыбкой, а Лео опять как будто с недовольством – это загнать ситуацию в ещё большую неловкость.

– Можно к вам присоединиться? – спрашиваю.

– Конечно. Доброе утро! – Карла улыбается ещё шире. – Как отдохнула?

– Отлично.

– Зря ты с нами вчера не пошла – было весело. Видела бы ты, как Лео отжигал! Он теперь даже танцевать может, представляешь!

– Представляю.

Его взгляд снова выхватывает мой купальник, и теперь нет никаких сомнений: что бы я ни сделала, это вызывает у него раздражение. Он отталкивается от бортика и уплывает. Карла вылезает из бассейна, я в него запрыгиваю.

Успеваю сделать только два круга, Лео тоже выходит, вытирается и садится в плетёное кресло не рядом с Карлой, между ними остаётся ещё одно свободное – для меня?

Я упорно заканчиваю свои десять кругов, и только потом выхожу. Стягиваю со спинки кресла Лео полотенце, но не успеваю даже поднести его к лицу, как Карла вскакивает:

– Вот же! Есть чистое и сухое, Лея!

Напряжение, раздражение и неловкость в таком накале, что вот-вот начнут отскакивать искры, и мне это даже начинает доставлять некоторое извращённое удовольствие. Что-то вроде того, как когда ты заходишь в магазин люксовых товаров и начинаешь вредничать, трогая и рассматривая всё подряд только потому, что продавец всем своим видом даёт тебе понять: «Вали отсюда! Всё равно же ничего не купишь!».

В этот буквально деликатесный момент раздвижной стеклянный слайд откатывается, и на террасе появляется Келли. Жених, нахмуренный и заспанный, словно нарочно громко шаркает по каменной дорожке своими сланцами, передвигая по ней ноги-бутылки, с натянутыми словно на бубне оранжевыми шортами.

– О, Келли! Доброе утро, парень, – приветствует его Карла.

Келли выглядит так, словно его насиловали. Ни с кем не здороваясь и не меняя скорости, он заканчивает свою траекторию шагом в бассейн. Брызги от его погружения окатывают Карлу и Лео с ног до головы, странным делом, не добираясь до меня, а я сижу между ними посредине.

– Ааа! – визжит Карла. – Придурок! Келли! Ты придурок, слышишь?

Это он в меня что ли метил и не попал? Или что?

Наш рейс в одиннадцать утра, но Лео меняет билеты на вечерний, потому что Карла просит ещё «хотя бы вечер» – ужин по случаю нашего отъезда.

– Полдня же ничего не решит? – настаивает она.

И он соглашается, потому что для него эти полдня – своеобразный временный выход. Все мы понимаем, что он не может принять решение. Не «дозрел». Ему нужно ещё время. Я просто жду, не давлю на него. Эти его колебания – мой ад, но он должен сделать это сам.

Вечером во мне всё зудит – скорей бы всё это закончилось. Ну хоть какой-нибудь пусть уже будет исход!

Мы ужинаем, все кроме меня веселы, никто не напряжён. А потом вдруг Карла и Лео уходят. Я смотрю на часы – ещё максимум минут двадцать, и нам нужно вызывать такси. Как только время истекает, поднимаюсь и иду в дом – за ними. Даже если увижу то, чего не хочу видеть – это будет ответ. Но я ничего такого не вижу – они говорят за закрытой дверью в библиотеке.

– Извините, – говорю. – Лео, нам пора такси вызывать.

– Так вызови! – бросает мне так резко, что я вздрагиваю.

Вызываю машину, через двадцать минут водитель Uber уже перед домом. Я снова вынуждена идти к ним.

– Лео, машина приехала.

– Мне нужно ещё десять-двадцать минут.

Водитель соглашается подождать только десять, но Лео так и не выходит. Они о чём-то спорят с Карлой, она снова повышает голос.

Я отпускаю такси и жду ещё полчаса. Не знаю, что происходит у них там, но я – комок нервов. Меня трясёт уже в прямом физическом смысле, просто гасить эмоции больше совсем не осталось сил. Прожить в этом доме ещё хоть час для меня смерти подобно.

Решительно шагаю к Лео, чтобы сказать, что вызываю такси и еду в аэропорт сама, если он не готов. Распахиваю дверь… он обнимает её обеими руками, его подбородок на её макушке. Ни один из них не видит меня, потому что стоят полубоком, но больше лицом к окну, спиной ко мне. Периферическим зрением Лео мог бы заметить меня, но ему это неинтересно. Он что-то говорит ей тихо, и когда целует в лоб, у меня перед глазами просто плывёт всё.

Ни одно приложение не принимает мой заказ – теперь час пик, всем куда-то нужно. Это мегаполис. У меня начинается истерика – я хожу взад-вперёд на подъездной площадке перед домом, нарезаю круги вокруг чемодана.

Келли выходит покурить и искоса за мной наблюдает.

– Келли! У вас есть какая-нибудь элитная служба такси? Так, чтобы за большие деньги, но точно приехали? Наш… мой вылет через полтора часа… я не успеваю!

Голос грозит сорваться, но мне вовремя удаётся удержать его в узде.

– Я отвезу, – Келли бросает сигарету в куст голубой гортензии.

Выдыхаю и мне даже плевать, пил он сегодня или не пил. Я точно умру, если останусь хоть на сколько-нибудь ещё в этом доме.

Я думала, он просто высадит меня у входа и вернётся на вечеринку, но нет, едет на парковку.

– Келли, спасибо. Я дальше справлюсь сама.

– Я помогу с чемоданом.

От его заботы на меня даже ступор нападает. Можно было бы, конечно, много чего ему ответить, но я в такой растерянности, что не успеваю вовремя сообразить, а он уже паркует машину. Чемодан мой вытаскивает из багажника сам и везёт к лифту. Поднимаемся молча.

– Ещё раз поздравляю, – говорю и тут же себя упрекаю «зачем?».

– Спасибо, – кивает.

– Марлис очень хорошая.

– Да, – кивает он. – Я давно этого хотел.

Вот так номер.

– А она?

– Она тоже, но не догадывалась об этом, – подмигивает.

Как только поднимаемся наверх, я думаю, вот сейчас отдаст чемодан и уедет, но нет, опять не отлипает. Ждёт, пока зарегистрируюсь, поднимает чемодан на ленту.

– Ну, мне пора на паспортный контроль. Спасибо большое, что помог…

Внезапно он приближается и обнимает обеими руками, да так крепко, что я аж дышать не могу. Стою ни живая, ни мёртвая – у меня не только дар речи пропал, но и вообще, восприятие реальности. Келли ослабляет свои объятия, и я тороплюсь из них выскользнуть.

– Слушай… я это… я так не думаю, – говорит.

– Как?

– Ну… то, что я сказал тогда… в Ване про тебя – я так не думаю. Ты классная. Внутри и… снаружи тоже.

– Чего вдруг мнение поменял?

– Не менял. Я просто хотел, чтобы они… чтобы всё вернулось, как было. Совсем другая жизнь была, когда они вместе были, – вздыхает. – По-другому всё было вообще, понимаешь? А потом он уехал, и… всё встало на паузу… у всех тут. Он тоже изменился. Парень никогда не был таким мудаком.

– Он не мудак.

– Мудак, – кивает.

– Что теперь изменилось? – не могу понять. – Всё складывается, как ты хотел, похоже.

– Да, – снова кивает. – Но с тобой ему было лучше.

– Не лучше.

– Лучше! То, что ты для него сделала…

Келли поднимает на меня свои то ли злые, то ли печальные глаза и никак не может закончить мысль.

–… то, что ты сделала… это… это…

Ему требуется время, чтобы глубоко вдохнуть и на выдохе признаться:

– Я был с ним, когда ему объявили, что ходить он больше не будет. Никогда. Он не чувствовал ног, вообще.

Я стою, уставившись на лучшего друга Лео, и хлопаю глазами.

– Да, и мы все – друзья его – просто… согласились с этим. А ты нет,

– добавляет, глядя в глаза.

– Ничего такого я не сделала. Он всё чувствовал, когда в Ванкувер приехал.

– Именно. Почувствовал и никому даже не сказал. И жил он тогда один совсем, квартиру снял. Никого видеть не хотел. Это всё… дерьмово было, в общем. Поэтому… с тобой ему было бы лучше.

– Нет. Никогда не бывает лучше там, где не хочется быть.

На это мне Келли ничего не отвечает.

– Я пойду. Спасибо, что подвёз.

Он кивает в ответ.

– Если нужно чего… я всегда! Всегда!

– Ага, – говорю.

Не отхожу и пяти шагов, как слышу:

– Лея!

Оборачиваюсь, Келли смотрит на меня и указывает пальцем себе на лоб:

– Три дня не отмывалось! Три!

И моя жизнь вдруг становится не такой печальной.

Но заряда от Келли хватает ненадолго: как только опускаюсь в кресло самолёта, меня накрывает. Рыдаю.

Почему и за что ты любишь её, Лео? Она не ценит и не жалеет людей, легко выбрасывает их на свалку. В ней так много жестокости! А осуждения ещё больше. Она играет в людей, как в куклы: вначале вяжет им шапочки и шьёт трусы, потом выламывает пластиковые руки и ноги, чтобы ещё позднее, возможно, но не наверняка, приклеить их обратно и ещё немного поиграть. Её неудачи будут твоими неудачами, её обиды обернутся твоими трагедиями, а боль её отольется тебе сторицей. Но самое страшное – мне кажется, она совсем не умеет любить. Я боюсь за тебя, Лео. Когда мы впервые с тобой встретились, в тебе так мало уже оставалось тебя, что у меня месяцы ушли на то, чтобы разглядеть только одно твоё лицо. Я помню твою первую улыбку, Лео. Семьдесят три дня ушло у меня на то, чтобы хоть раз нарисовать её на твоём лице. Ты почти не разговаривал, Лео. Ты и сейчас почти всегда молчишь, а ведь в тебе спрятан такой редкий и такой огромный мир! Далеко не в каждом человеке он так необъятен, как в тебе, Лео! Я боюсь, что он так и останется никем до конца непознанным.

Мне больно, но к боли я привыкла. В моей жизни её было так много, что она давно перестала меня беспокоить. Конечно, я отойду в сторону, исчезну, облегчу твой такой сложный выбор. Твоей совести будет легко, но будет ли легко тебе самому?

Я бы хотела для тебя счастливой жизни. Я бы хотела, чтобы твои глаза чаще улыбались и иногда краснели от переизбытка чувств. Я бы хотела для тебя больше ласк и ещё больше нежности. Ты нуждаешься в ней, Лео, я это поняла, почувствовала, увидела в тенях твоих карамельных глаз. Будет ли она перебирать твои волосы, пока ты засыпаешь? Станет ли целовать твои губы, когда ты тревожно спишь, чтобы кошмары даже не думали приближаться? Положит ли тебе на спину свою тёплую ладонь, чтобы закрыть её от боли?

Да, Лео, я осталась с тобой не из-за денег, не из интереса и даже не из-за твоего красивого лица. Я осталась, потому что увидела твой приступ, и мне показалось, что в следующий раз, когда боль вынет из тебя душу, она может не захотеть вернуться. И потом у тебя снова были приступы, ты терял сознание, но всегда приходил в себя, потому что рядом была я.

Теперь у тебя больше нет боли, способной лишать сознания. И я была бы спокойна, если бы точно знала, что души из людей вылетают только из-за неё.

 Я слышу, как стюардессы закрывают двери самолёта, хлопают крышки багажных полок, звонкий женский голос сообщает детали нашего перелёта и погоду в Ванкувере. Сижу с закрытыми глазами, запрокинув голову на подголовник – уже практически спокойна, основной приступ горя позади. Теперь потихоньку время вылечит.

Багажную полку надо мной кто-то мучает своей вознёй, затем захлопывает, и кресло рядом дёргается под чьим-то весом. Подсадили кого-то. Так некстати.

Открываю глаза… Лео.

– Почему не подождала меня?

Я только ресницами хлопаю.

– Я думала… ты решил остаться.

– С какой стати?

Мы пялимся друг на друга, и если у меня шок на грани истерики, то у него злость и раздражение. Опять.

– Как ты добрался?

– На такси. Чуть не опоздал. Я, вообще-то, рассчитывал, если в друг с такси возникнут проблемы, Келли нас отвезёт.

И смотрит в упор. Он в негодовании, я в ужасе.

– Извини, – говорю.

Он ничего не отвечает и отворачивается.