Эпилог

Katelyn Tarver – Fall Apart Too

Едкий запах доносит до моего мозга некоторую информацию бытового характера, и я не могу не задать вопрос:

– Лео… ты вафельницу выключил?

В ответ слышу то, что меня почему-то не удивляет:

– Чёёёрт…

Мы обнимались, сидя на полу. Я успела размазать часть своих слёз по его щекам и футболке. Хотя это не слёзы, это реки моего отчаянного желания пожить ещё. Он ничего не говорил, только обнимал. И это были не просто объятия, это было полное погружение в покой. Пока я не почувствовала запах гари.

Я вскакиваю первой – ему, конечно, нужно больше времени – и выдёргиваю шнур из розетки. Лео распахивает вафельницу, из которой довольно интенсивно уже прёт дымок – а в ней… ну, практически угли.

Срабатывает пожарная сигнализация. Лео ловко толкает барный стул под датчик и, схватив метлу, влезает на него, чтобы дотянуться до кнопки отмены сирены. И я начинаю хохотать в голос – ясно же, он делает это не впервые – слишком чёткие и отработанные движения, опять же метла под рукой, а я в жизни не видела, чтобы этот парень подметал.

Открываю окна на кухне, бегу в спальню, чтобы и там тоже открыть – это поможет быстрее избавиться от гари. Сквозняк получается чудовищный – шторы грозят разорваться или вылететь в окна вместе с карнизами.

Улыбаясь, я оглядываюсь по сторонам: постель не заправлена, на полу лежит раскрытый и наполовину заполненный чемодан, буквально повсюду разбросаны футболки и носки. Даже трусы есть. И не одни, из чего следует, что в этой комнате как минимум неделю не убирали.

Лео с грохотом захлопывает на кухне окно. Шторы и жалюзи прекращают злобно дребезжать и лупить по стёклам. Я слышу его шаги и поворачиваю голову: Лео на мгновение застывает в дверном проёме, затем продолжает свой путь к окну, закрывает ставни.

Только сейчас я замечаю на его безымянном пальце кольцо, и мне приходит в голову: какой мужчина носит одинаковые кольца, будучи в браке с разными женщинами?

– Куда-то уезжаешь? – спрашиваю, кивая на чемодан.

– Уже нет, – с улыбкой.

Cooza – Crow

Просыпаюсь в одиннадцать. За окном дождь – мне слышен его шелест по хвое, траве и вечнозелёным кустам во внутреннем дворе. Сквозь окно спальни видно, как собираются и капают с сосновых иголок тяжёлые чистые капли. Ничего не изменилось – ветка на месте, кровать, комната, дом.

В ванной тащусь от коврика под ногами – это я его купила. Ни в каком ни в фешенебельном магазине товаров для дома, а просто в Волмарте. Он был мягкий и уютный – белые и бежевые торчащие колбаски, вяжущие простой узор. Придумают же!

Прекрати чувствовать себя как дома! – одёргиваю себя. Это не твой дом, не твоя ванная. Ты здесь в гостях.

И, как в чужой ванной, я стараюсь ни к чему не прикасаться, пока умываюсь. Умывшись, минут пять гипнотизирую выдвижной ящик под умывальником. И, конечно, здравый смысл проигрывает женскому мазохизму – открываю. Упаковка бритв Gillett – его, зубная паста, упаковка зубных щёток – вынута только одна, два сухих дезодоранта – тоже его, туалетная вода. Всё, больше ничего. А, нет! Вот же – круглая баночка с малиновым бальзамом для губ… ручная работа – я купила его в маленьком прибрежном городке Риомаджоре в магазинчике с сувенирами. А рядом с тем магазинчиком была кофейня с самыми чудесными на вид и волшебными на вкус пирожными. Наверное, я забыла его, когда собиралась – он просто в угол ящика закатился.

Вспоминаю про тампоны. Ещё полчаса гипнотизирую своё глупое отражение в зеркале. Открываю дверцу и… они на месте, в своей коробке, рядом с упаковкой туалетной бумаги и влажными салфетками, которые я же и покупала. Туалетная бумага только другая – эта из Волмарта, а я люблю с медвежонком из Костко, она мягче.

Снизу доносится негромкая возня. Я осторожно спускаюсь, ступая по тёплым деревянным половицам. Вообще, в доме сегодня так тепло и уютно, очень тепло и очень уютно. Наверное, Лео отопление на полную мощность включил. Проверяю термостат на стене в холле – так и есть, почти на максимуме.

Захожу на кухню. Лео стоит ко мне спиной – вынимает из белых пакетов и укладывает в холодильник яйца, сосиски, коробки с ягодами и овощами. Затем открывает соседнюю дверцу и запихивает в морозильную камеру лоток с лососем и контейнер с мороженым.

Самый большой пакет остаётся неразобранным, Лео наклоняется, и я жадно впитываю глазами то, как легко он это делает – как абсолютно здоровый человек, подхватывает его, одной рукой собирает пустые и так же легко распрямляется.

Замечает меня, улыбается, и его лицо становится мягче.

– В магазин ездил, – сообщает, почёсывая за ухом пальцем той же руки, на которой висит пакет. – Холодильник совсем пустой. Доброе утро!

– Да почти обед уже, – возражаю. – Извини. Спала, как убитая.

– Это хорошо, – ещё шире улыбается и переводит взгляд с меня на островок посередине кухни. – Это очень хорошо. Я сейчас завтрак приготовлю. Варёное яйцо и йогурт?

Лео снова смотрит на меня, и мне в его взгляде… тепло. Так же тепло, как в этом доме.

Между нами ничего не было. Просто спали, только я иногда просыпалась – отвыкла от прижатых ко мне рук, ног, груди и сопения у моего уха.

– Варёное яйцо и йогурт.

– Хорошо, сейчас.

Он не говорит: «Садись за стол». Не приглашает. Я не жду, лезу на барный стул сама, вынимаю телефон из кармана, кладу рядом.

Сосна в окне так сильно качается, будто танцует под дождём. Над заливом туман, острова почти не видно, только верхушки елей на склоне под нами.

Лео иногда бросает улыбчивые взгляды, пока варит моё яйцо и жарит себе бекон с яйцами. Потом моет овощи и складывает их в тарелку на столе. Я не помогаю – в гостях же.

– Ты один тут живёшь?

Он вздрагивает и перестаёт улыбаться.

– Один. Конечно.

Хм. Далеко не «конечно». Но ладно.

Потом мы завтракаем, и он немного отходит. Снова часто на меня посматривает и иногда улыбается. Сидим мы почти напротив, но барная стойка узкая – это всё равно, что рядом. Если протянуть руку, чтобы дотронуться до его носа, она даже не выпрямится. В кухне тихо, слышно только, как мы стучим вилками по своим тарелкам, и как сосновая ветка с каждым порывом ветра бьётся о стену наверху, где-то в районе той спаленки, в которой я мечтала однажды поставить детскую кроватку.

– Чай будем пить? – спрашиваю.

Лео сразу поднимается:

– Сейчас чайник поставлю.

– Давай. Чаю попьём… и я, наверное, поеду.

Он замирает с чайником в руке. Оборачивается:

– Куда поедешь?

Chewing Cotton Wool – The Japanese House

Хороший вопрос. Ехать мне, если глобально, то некуда. А если в частности, то можно вначале к Каю. А после сориентируюсь. Работу найду. Снова возьму моргидж, правда, цены сейчас на жильё опять растут. Теперь я уже только квартиру потяну, максимум с одной спальней.

Моё молчание – это фактически ответ. Лео отмирает, набирает в чайник воды, включает его и садится на место.

– Этот дом твой, – говорит тихо и серьёзно. – Юридически и по определению. Там на документах только подпись твоя нужна.

– Ты продал свой паблик?

– Да, – кивает.

– Это же была курица, несущая золотые яйца!

– Я хотел, чтобы у тебя был дом. А не долг перед банком.

Хм. Каждой бывшей жене по замку? Настоящий рыцарь.

– На что ты теперь живёшь?

Лео молчит некоторое время, потом отвечает:

– Агентства платят за фотосессии хорошие деньги.

– Из твоих путешествий? Ты снова путешествуешь?

– За снимки, где позирую в брендовых шмотках или совсем без них. Реклама трусов, духов и часов.

Он поднимает на меня глаза, и мне почему-то становится больно. Но Лео выглядит дерзким.

– А тот паблик… где мы переписывались? С путешествиями? Он не приносит тебе денег?

– Нет. Это никому не нужно.

– Но ты ведёшь его?

– Вернись, узнаешь, – говорит, прищурившись, и закрывает пол лица чашкой, чтобы хлебнуть чаю.

– А где ты будешь жить, если я приму от тебя этот щедрый подарок? Полтора миллиона баксов… пфф… ты уверен?

– Если позволишь, буду жить здесь. С тобой. И да, я ни в чём ещё не был так уверен.

Теперь он аккуратно опускает чашку, но даже от негромкого стука о столешницу я вздрагиваю. Лео смотрит в глаза и ждёт ответ.

– Ты точно уверен?

– Точно.

– Даже если я скажу, что у меня теперь задница не помещается на унитаз?

Вначале он так округляет глаза, как только Лео умеет их округлять. Потом на пару секунд закрывает лицо ладонями, чтобы не ржать.

– Мне нравится, – убирает их.

Подтягиваю телефон, захожу в Apple Store нахожу приложение Instagram и жму «скачать». С лица у Лео слетают все признаки веселья, а я жду, пока установка завершится. Потом пытаюсь вспомнить свой пароль, покусывая губы и поглядывая то на поле в приложении, которое нужно заполнить, то на Лео, то на потолок.

– Попробуй через Facebook – так тоже можно, – подсказывает мне.

Я пробую, и у меня получается. Личные сообщения горят красным – проверю потом. Лента первыми показывает публикации в блоге путешествий WTF_LEO – это единственный блог, которому я дарила «лайки», моя, так сказать, Instagram-любовь. Эта мысль заставляет меня сдержанно улыбнуться. Самая последняя публикация – рекламная, на фото Лео изображён полностью и показывает своё лицо. Прогресс.

Я на мгновение поднимаю глаза на сидящего передо мной автора – он застыл, как мумия. Даже про чай свой забыл.

В подписи к фотографии размещено приглашение пройти «в блог Humans@ и прочитать мою историю».

Я снова поднимаю на Лео глаза. И на этот раз от интенсивности в его взгляде у меня даже сердце начинает биться чаще.

– Humans@ больше не принадлежит тебе?

– Не принадлежит, – качает головой.

– Но ты делаешь там публикации?

– Только одну.

У меня мурашки. Перехожу в блог историй о людях. Последняя история опубликована сегодня с той же фотографией Лео. На ней он, конечно, красавчик. Под ней уже семь тысяч комментариев. Я нажимаю «развернуть», и вижу полотно текста.

Meeka Kates – The Waves

Сердце моё ускоряется ещё больше.

В детстве у меня был друг. Да вообще-то, их было много, но только с одним возникало… такое чувство, будто нас лепили из одного теста. Нам нравились одни и те же игры, мы любили одни и те же места, мы понимали друг друга с полуслова, и иногда мне казалось, что даже могли читать мысли. Потом он пропал. Я его ждал. Очень долго. Шли годы, но он так никогда и не вернулся. Мне встречались новые люди, друзья, я влюблялся, терялся, забывал, кто я, но внутри меня всегда было такое место… как секретная ниша, куда прячут самое ценное. Что-то такое, что заставляет тебя чувствовать волшебство, видеть его. Я сильно полюбил девушку. Мне казалось, это чувство вернулось, но нет, это было не оно. Я стал путешествовать, искать. Много где был, даже в таких местах, куда люди обычно не ездят. То, что я видел, слышал, узнавал, наполняло меня. Иногда чувство волшебства возвращалось, но всегда не хватало чуть-чуть – самой последней капли для полного покоя. Именно покоя, а не удовлетворения. Это разные вещи. Однажды мне сказали, что недостающее «чуть-чуть» – это семья, и я женился. Моя жена была очень хорошей, но они ошиблись. Я всё равно был неполноценен. Думаю, она это чувствовала, и мы расстались. Вскоре со мной случилась автокатастрофа, я разбился. Не только снаружи, но и внутри. Мои люди очень поддерживали меня, но всё накопленное внутри ценное таяло. Очень быстро. В считанные месяцы я стал полым внутри. Совершенно пустым. Пустой человек – слабый человек. Я купил большой шприц и однажды вечером набрал дозировку обезболивающего, достаточную, чтобы следующее утро не началось. Протёр руку антисептиком и подумал: «Зачем я это сделал? Какая теперь разница?», но иглу ввести не успел. На мой телефон пришло звуковое оповещение – кто-то что-то где-то мне написал. Я решил продолжить, проколол вену, но неотвеченный запрос не давал нажать на поршень шприца. Этот запрос – неоконченное дело – мне мешал. Я вынул иглу, закипая от раздражения. Кто это может быть? Что опять от меня нужно? Это была девушка-незнакомка. Она написала мне: «Не мечтай, просто найди меня». Это был ответ на мой же комментарий, который я оставил в сети за пару месяцев «до». Я тогда написал: «А я мечтаю о девушке» в пустоту. А теперь она ответила. Так же в пустоту. Но я прочитал. И отложил свой шприц на время в сторону. Мы переписывались всю ночь, а утром я купил билет и поехал её искать. Нашёл. Она увидела, что я в инвалидной коляске, и не смутилась – улыбнулась. Я просил её обнять меня, и она обняла. Я просил её не уходить, и она не уходила. Я просил её ещё о многом, но не словами, а внутри себя, и она всегда слышала. Уже через несколько месяцев я был полностью наполнен, даже там, где всегда пустовало моё «чуть-чуть». Но я совершил ошибку, и она ушла. Я почти потерял её. Снова стал полым и пустым везде, кроме секретного места – там всё оставалось заполненным до отказа. Я думал, что знаю всё о боли, оказалось нет. Ни одна физическая боль не сравнится с тем, как может болеть «секретное место». Я долго искал её. А сегодня она вернулась. Только вошла в дом, и меня затопило всем тем, что с таким трудом копил и терял раньше. Теперь во мне недостаточно места, чтобы всё уместить, но я верю, что ты останешься и поможешь найти его.

– Лея…

Я поднимаю на него глаза – он какой-то дёрганый весь. Не дёрганый, а дребезжащий, как посудный шкаф во время землетрясения. Совсем не пойму, что это с ним такое происходит. И он уже не сидит, а стоит, уперев спину в бортик кухонного островка. Между нами расстояние – он его немного увеличил.

– Тот чемодан в спальне… куда всё-таки ты собирался? – пытаюсь начать за него и помочь высказаться.

– К тебе, за тобой.

– Почему именно сейчас?

– Тебе нужно было время, чтобы принять… меня… и всё, что случилось.

Мне нечего на это ответить, поэтому молча киваю: да, он прав. За год, что мы не виделись, вся горечь и кислота внутри меня испарились. А вместе с ними и обиды.

– Я ждал и… уже устал ждать. Подумал… – нервно закусывает губу и опускает взгляд на стол, на тарелочку с овощами. – Подумал, поздравлю тебя с Днём Рождения, а там – будь что будет. Как-нибудь закрутится…

Улыбается теперь. Но недолго. Вмиг его улыбка слетает, и руки, непоседливые руки, нервно проводят ладонями по лицу.

– Лея… – снова начинает, и видно, что собирается с духом что-то мне сказать.

– Да?

Я никуда не тороплюсь, как он. Сижу себе спокойно, дышу размеренно, глаз с него не свожу – жду, пока разродится.

– Когда тебя не было… – начинает и сразу запинается. – Когда ты уехала, из клиники позвонили. Я сказал, что твой муж. И они просили передать тебе… тебе передать, что нужно повторно пройти УЗИ… после… после чистки.

И вот здесь самая долгая пауза, потому что губы его сковало так, что он не в состоянии разжать рот и произнести то, что дальше собирался сказать. Дышит слишком часто, и я уже начинаю беспокоиться, как бы это не приступ какой-нибудь панической атаки.

– Я спросил: «После какой чистки?», – находит в себе силы, наконец. – Мне ответили… «Выскабливание по поводу самопроизвольного выкидыша на восьминедельном сроке».

Вдох, выдох, вдох, выдох.

Мне кажется, что смотреть сейчас мне в глаза ему физически больно. Эта боль у него не только в зрачках и радужках, в микроскопических кровоизлияниях, но и в мозгу, поэтому они такие красные. Поэтому у него иногда подрагивают веки. Видно, что удерживать мой взгляд стоит ему усилий, но он не сдаётся – смотрит.

– Ты мне ничего не сказала…

Боже… это похоже на то, как приговорённый добровольно кладёт голову на плаху и приподнимает волосы, чтобы не мешали палачу. Но палачу ничто уже не может помешать.

– Я пыталась. Даже добыла твой номер и звонила. Несколько раз. Но ты, наверное, был очень занят. Отключил телефон.

И вот тут он сдаётся: сжимает всей ладонью своё лицо. Просто скомкивает его, как листок бумаги с неудачным рисунком. Сейчас в шар сомнёт и в мусор вышвырнет.

У меня в сердце колет на это смотреть. Не должно человеку быть так больно от собственных поступков. Я знаю, хорошо знаю, что это просто так всё совпало. Иначе он никогда бы не допустил. Он не знал. Он просто не знал, что нельзя еду оставлять снаружи.

– Ты поэтому меня так рьяно разыскивал? – спрашиваю мягко-мягко. Голосом обнимаю его.

Он слышит меня и приходит в себя. Глаза теперь не только красные, а блестят, как будто слезятся. А вот во рту пересохло, и он старается эту сухость проглотить, но не выходит, поэтому просто облизывает губы. И это не помогает, они всё равно онемевшие.

– Нет, – наконец, отвечает.

– Зачем тогда?

Лео отталкивается от столешницы, приближается ко мне и упирается лбом в мой лоб. Вначале так, а чуть позже обнимает ладонями моё лицо и вжимает наши лбы ещё сильнее. Хочет, чтобы прочитала его мысли.

– Ладно тебе, – говорю ему. – Если тебя это так сильно беспокоит, считай, мы квиты.

– Квиты?

Он, как мячик, отскакивает. Прямо на шаг в сторону отступает.

– Ну… ты же остался один в первый день после операции… голодный и без обезболивающих.

Он снова хватается за лицо прежде, чем я успеваю договорить. Так сжимает свою переносицу, будто это поможет стереть все наши плохие поступки.

– Лея, – наконец, убирает руку, – ты не железная. Нельзя всегда всё сводить балансами. Нет их в реальной жизни, понимаешь? И никогда не было! Всегда где-то больше, а где-то меньше. И ты не можешь всю жизнь рассчитывать только на себя! Кто-то должен заботиться о тебе! Тебе нужно позволить кому-нибудь испытывать боль за тебя, стыд перед тобой! Вину перед тобой!

Можно подумать, кто-то сильно рвался обо мне заботиться.

– Кому-нибудь? – уточняю.

– Мне! Мне ты могла бы говорить по утрам, что живот болит! Что плохо себя чувствуешь, поэтому было бы здорово, если бы я оторвал от кресла задницу и отвёз тебя на машине, и ты не тряслась час в автобусе и ещё час на скайтрейне к чёртовому клиенту!

– Я сказала тебе: «Мне плохо, не уезжай». Ты ответил: «Я в это не верю».

– Ты должна была мне, МНЕ! сказать, что у тебя проблемы, и со всей серьёзностью, чтобы я знал! Знал, что у меня нет чёртовой вечности!

От удара его ладони по столешнице я аж подпрыгиваю. У Лео глаза расширяются – он испугался сам того, что сделал, и видно, что жалеет, только «извини» не говорит. Он редко произносит это слово.

– Если бы ты позволила мне… быть тем, кому можно доверять, тогда, может быть, за всем этим ты разглядела бы нечто большее, чем благодарность. Нечто такое, что бывает в основе всего!

Доверять? Ему доверять? Когда он бросил меня в тяжёлый момент и поехал к ней? И чем он был там так сильно занят, теперь ослу понятно.

– Кто у тебя родился-то? Мальчик, девочка?

– Карла родила девочку.

Я даже дышать перестаю. А он зачем-то добавляет ещё и имя.

– Ким. Она назвала её Кимберли.

Сползаю со стула. Делаю шаг по направлению к выходу. Мне уже давно не было так больно, как сейчас, и я больше не хочу позволять людям ранить себя.

– Куда ты?

– У меня самолёт вечером, – вру. – Я ещё погулять по городу хотела.

– В эпидемию? По городу? После… после…

Он смотрит на мой живот и не знает, как назвать «событие». Да, я видела его шрам, а он мой – нет. Мы же просто спали. Хоть и в обнимку. Внезапно Лео срывается с места, хватает меня за руку и тащит наверх.

– Мне правда пора, – пытаюсь упираться.

Как только оказываемся в спальне, Лео, придерживая меня обеими руками за талию, усаживает на край постели.

– Посиди, – говорит и уходит.

Kings Of Leon – 100,000 People

Слышу топот его ног по лестнице вниз. Оглядываюсь по сторонам. На стене, противоположной от той, к которой приставлена кровать, теперь прикреплён телевизор. Раньше его не было – мы даже, помнится, шутили о том, как безнадёжно он нам не нужен. Теперь вот появился. Вчера вечером и сегодня утром я даже не обратила на него внимание, и теперь мне приходит в голову рассмотреть комнату повнимательнее. Чемодана уже нет, и путь к туалетному столику свободен – я его ещё утром заметила, но не изучила. Когда мы жили вместе, его тут тоже не было. У самого зеркала кое-что лежит. Я, конечно, сразу узнаю своё кольцо, но поднимаюсь и подхожу ближе. Подношу находку к окну – с внутренней стороны обода появилась надпись: «Don`t delete the kisses».

Быстрый топот ног вверх по лестнице. Оборачиваюсь: Лео с ноутбуком в руках.

– Садись на место. Сейчас кое-что будет, – обещает.

Он подключает к телевизору ноутбук и некоторое время копается в папках, ищет нужное. Находит файл и запускает проигрыватель.

Я узнаю кадры: это та же запись, фрагмент которой Карла использовала для своего «сюрприза». Гости, торт, флажки. Я смотрю во все глаза, как восьмилетний Лео зачитывает свой список.

– Пункт первый: научиться сёрфингу.

– Пункт второй: победить всех на соревнованиях по сёрфингу.

– Пункт третий: сделать самому свою доску для сёрфинга.

– Четвёртый…

На секунду отрывается, чтобы взглянуть на гостей.

–… научиться играть на гитаре.

– Пятый: побывать в Африке.

– Шестой: увидеть Полярное сияние.

– Седьмой: стать знаменитым!

Гости поддерживают докладчика протяжным «Вау!», и он снова на пару секунд останавливается, чтобы с гордостью принять аплодисменты.

– Восьмой: научиться печь чизкейк.

– Девятый: купить большой дом с собственным бассейном и видом на океан.

– И десятый…

Его детский голос выдерживает длинную паузу так же, как сделал это в прошлый раз, глаза смотрят в камеру, а у меня мурашки…

– Жениться на Лее!

По комнате на видео раскатывается громкий, а местами даже истерический смех гостей.

– На ком жениться? – уточняет женский голос за кадром.

Всё, что есть внутри меня, замирает.

– Лея. Девочка из Канады. Она делает пять кругов на рукоходе без остановки!

Камеру некоторое время потряхивает – оператор смеётся. В объективе мелькает холл дома, дверной проём, задний двор, стол, накрытый пёстрой скатертью, шары и беснующиеся дети.

– Эй! Кто здесь Лея?

В ответ тишина, но я уже вижу свои глаза. Они огромны. И я помню, почему – от страха.

– Это она! – сдаёт меня Меган.

Я вглядываюсь в её лицо, маленькую фигуру. Но камера приближается ко мне и первое, что приходит в голову: мама была права. Мы совершенно, абсолютно одинаковые. Нас различает только одно – взгляд.

– Это ты делаешь пять кругов на рукоходе? – спрашивает голос со смехом.

– Да. Я.

И моё лицо заполняет своими веснушками весь экран.

– Ещё она оставляет «секреты» для меня в ямке, похожей на тайник или…почтовый ящик. Её сложно победить в любой игре, за ней не угнаться. Она слушает мои истории с открытым ртом, всегда им верит и никогда не смеётся. Но она улыбается. Она улыбается так, как никто не улыбается. Она мой лучший друг. И на неё всегда можно положиться.

В этот момент моё сердце снова начинает качать кровь. С такой силой, что его удары отдаются в висках, ушах, даже в кончиках пальцев.

– Она способна услышать меня на самом краю. Когда в шприц уже набрана дозировка, на сто процентов пригодная, чтобы унести моё сознание далеко и навсегда. Она остановится, куда бы на этот раз ни неслась, отложит все свои дела и снова оставит мне секретное послание: «Не мечтай, просто найди меня».

Я не могу дышать. Мне жарко, душно. Хочется повернуть голову и… наконец, смело вглядеться в его лицо, но… нет сил. Не хватает духу. И я прячу невидящие глаза под ладонями. Всхлипываю только один раз, но ему хватает, чтобы понять: нужно обнять. И он заваливает меня на кровать, потом только оборачивается вокруг руками, ногами, грудью, животом, даже лицом своим умудряется обернуть. «У тебя есть я».

– Ты заставила меня искать и ждать тебя дважды. Пожалуйста, третьего не надо! Я не выдержу.

И мне спокойно… Мне так спокойно.

Sean C Kennedy – Wild Forever

Моя пижама валяется на полу. Его джинсы с футболкой брошены сверху, хотя квадратных метров в основной спальне в избытке. Лео целует мой живот. Не в первый раз за сегодня, и, очевидно не в последний. Пряди его волос касаются моей кожи, доставляя эксклюзивно утончённое удовольствие. Мне больно улыбаться – потрескались губы. Должно быть, обветрились на улице, но это не важно. Теперь, вообще, мало что важно.

– Ахххг… – слышу.

Лео переворачивается на спину, я опускаюсь на его бёдра. С каждым моим движением на его шее натягивается серебро цепочки. Я замечаю на ней… кое-что. Цепочка серебряная, а медальон из золота. И рисунок на нём…

– Откуда у тебя это?

– Это? – ему не до мирской суеты. У него глаза, как чёрные дыры.

– Вот, эта штука на твоей цепочке, её раньше не было. Откуда она у тебя?

– Бетельгейзе? Давай потом расскажу, а?! – умоляюще.

Его ладони прижаты к моим бёдрам, и он двигает их вместо меня.

– Нет! – толкаю его в грудь. – Сейчас! Это важно!

Лео закрывает глаза и облизывает губы почти со стоном.

– Мне подарили.

– Кто?

– Я не знаю. Прислали по почте. Там записка ещё была: «Поможет её найти». Я в одном шоу как-то участвовал… и сказал там… что ищу своего человека. Я тебя искал! – распахивает глаза шире.

– Я знаю.

– Знаешь? – хмурится.

– Вчера об этом узнала, – уточняю. – И сразу сюда…

А вот это уже было лишнее. Ну зачем сказала?

– Хорошо, что сразу, – улыбается он.

Потом притягивает к себе и целует, переворачивает нас – теперь он может и так тоже. И двигается, и двигается. Неугомонный.

– Но эта цепочка у тебя ведь и раньше была? Только без медальона?

Лео вначале стискивает зубы и резко врезается, потом у самого моего уха отвечает:

– Бетельгейзе была на такой массивной золотой цепи – я не смог бы такую носить. На свою перекинул.

Он заводит мои руки за голову и закрывает мой рот своим. И целует, и двигается, и целует, и двигается быстрее. Но не сможет же он так до самого конца? Конечно, нет!

Лео приподнимается только самую малость, чтобы отдышаться, и я не упускаю момент:

– И давно?

– Что давно?!

– Случилось это давно?

– В апреле! Дарю! Раз уж она так тебе приглянулась, но пожалуйста! Можешь сосредоточиться?!

– Я сосредоточена…

– На другом!

– На чём?

– Лея!

– Ладно-ладно… – смеюсь. Но про себя. А как не смеяться? Это уже четвёртый раз.

И расслабляюсь – позволяю ему всё, что он хочет. Принимаю всё, что он может мне дать. Целую везде и он целует. Целует и шепчет:

– Я знаю каждую родинку на тебе. И могу составить карту, нанести на неё все твои созвездия. Моё любимое – вот тут, – кладёт ладонь на внутреннюю сторону моего бедра. – Ты заметила, что здесь почти точная копия Ориона? А вот и Бетельгейзе, – целует самую яркую.

И меня накрывает, сносит так, как никогда ещё не сносило. Он не ожидал и спешит присоединиться. Ему хватает жалких секунд, всего нескольких толчков – и мы вместе. Хотя он ещё продолжает какое-то время. Жадный.

– А ты не помнишь, от кого было то письмо?

– Нет, – со вздохом. – Далась же тебе эта дурацкая цепочка!

– Она не дурацкая! Разве ты не понял? Она помогла нам. Тебе – найти меня! Мне – не умереть!

Лео смотрит на меня… как на жертву массового психоза.

– Ну, вообще-то, мне он позвонил.

– Он?

– Сэр Керрфут.

И это «Сэр Керрфут» произнесено с такой помпезной интонацией, что мои губы сразу растягиваются в неудержимой улыбке. Как же точно и метко!

– Что он сказал?

– Что ты в беде.

– И?

– Тогда были проблемы с билетами, большинство рейсов отменили. Он помог и с этим. Твой Кай.

– Ну, он не мой. Он чей-то. Лео-Кай продолжает утверждать и настаивать, что мой человек – это ты.

Теперь он довольно и расслабленно улыбается.

– С этим не поспоришь. Умный чувак… мне нравится. И он спас тебя. А не цепочка.

– Ну, во-первых, не он, а вы вместе, а во-вторых, дело в том, – поясняю ему, – что у меня была точно такая же вещь. Она пробыла моей ровно два года – всё то время, пока мы с тобой были вместе, и начиная с того дня, когда мы впервые встретились – в аэропорту. И как раз в апреле я подарила её одной девочке. Александре. Первому встречному, фактически.

Лео приподнимается ещё больше и смотрит на меня в упор. Теперь он уже сам выглядит как жертва психоза.

– Кажется, письмо было от Александры.

Поднимается и роется недолго в ящике прикроватной тумбочки. Находит. Разворачивает. Протягивает мне.

Эта вещь поможет тебе найти её. Так, по крайней мере, пообещала её хозяйка.

Александра.

У меня чуть ли глаза на лоб не лезут. Какова вероятность? Да она так ничтожно мала, что практически стремится к нулю!

– Ну, – набирает в грудь воздуха Лео. – То шоу посмотрело много людей. Его много раз повторяли и даже назвали самым популярным за год. Так что… Но я согласен, это…

– Волшебство, – выдыхаю вместо него.

– Волшебство, – кивает.

Matt Hartke – London's Song

Его чёлка нависает над глазами и мешает ему видеть. Я машинально убираю её ладонью, но не могу остановиться, и этот жест становится лаской. Лео аж прикрывает глаза. Я пропускаю его волосы между пальцев, и разъединяю их там, где спутались, глажу его.

Внезапно его взгляд становится каким-то подозрительно хитрым, и Лео, прищурившись, вскрывает карты:

– Я всё жду, когда же ты предъявишь: «Но ты наврал мне в переписке, наплёл фигни про мать-модель и отсутствующего отца! Я столько лет в это верила, зачем?».

– Да, – облизываю губы. – Зачем?

– Ну… я вначале не так серьёзно всё воспринял, как следовало. Бы. Или, может, это была игра в прятки с самим собой. Факты, которые я поведал тебе в переписке, не выдумка – это Келли. Его история. Но только частично – о семье его. Остальное всё моё. Это была компиляция.

– Но зачем?

– Я не знаю. Начать это… как игру, было проще. Наверное. Я хотел тебя развлечь и рассказывал истории. Это я умею хорошо.

– Лгун.

– Ни слова не придумано. Всё случилось на самом деле. Только не со мной!

Он смеётся, и его грудь подрагивает вместе с моей головой. Это так приятно. Это так… «близко».

– Потом, когда ты сказала, что с тобой можно только серьёзно, и что каждое моё обещание для тебя – это повод ждать его исполнения, во мне что-то… возникло. Загорелось. Ты зацепила меня этим. Очень сильно. После тех твоих слов я выбросил из головы весь хлам. И шприц. Мне захотелось увидеть тебя. И признаваться, что истории – не враньё, а всего лишь истории, было… как-то не вовремя. Наша встреча была не такой, какой я хотел бы, чтобы она была. Просто… я идиот и мудак. Келли прав.

– Не мудак.

– Мудак. Лея… твоё лицо… твои веснушки ни с кем не спутаешь.

Боже… Я прижимаю пальцы к губам, чтобы не улыбаться.

– Ты… узнал меня… сразу? Ещё в аэропорту?

Он расплывается в улыбке.

– Когда ты… поцеловала, точнее. Перед этим я просто перепахивал память в поисках твоего лица. Оно мне было так знакомо и особенно веснушки, цвет волос, глаза… но столько лет прошло. А потом ты поцеловала, и твой запах… сразу картинки перед глазами – мы же один раз с тобой играли в эту игру Меган!

Да, мы играли. Один маленький разик. Мне было девять. Ему десять. И мне хотелось знать. ЗНАТЬ. Как именно они в это играли до меня. Он показал. Буквально за день до своих именин – дня, когда мы виделись в последний раз. У него было очень смуглое лицо и он пах гарью и пластиком, потому что до этого мы плавили пакеты и делали медальоны-секретики в столовых ложках.

– А почему ты сразу мне не сказал… ну, что ты это ты?

– Потому что… – вздыхает, – не знаю. Вернее, знаю: потому что кресло. Быть незнакомцем в кресле куда проще, чем тем, кого ты когда-то знала и…

И любила.

– В общем, знала другим. Я был уверен, что ты меня не вспомнишь – я действительно сильно другой внешне. Да и времени целая жизнь прошла. Но у меня была такая… непотопляемая надежда, что ты почувствуешь и вспомнишь. Вернее, как-то по-детски нерационально сильно этого хотелось.

– Я почувствовала. И я помнила. Всегда. И я узнала. Правда, не сразу.

Мне сложно не улыбаться. И сложно смотреть ему в глаза. Он – враль, но и я – не меньший.

Лео молчит и дышит всё чаще.

– Узнала?

– Да, – киваю.

Понимаю, как безумно важно ему знать, когда это случилось, но нарочно тяну с паузой. Пусть сам спросит! Пусть проявит нетерпение! Но он замер и не дышит. И не дышит, и не дышит. Так что мне приходится сдаться, чтобы не задохнулся.

– На нашем мнимом совместном Дне Рождения. Когда увидела младенца на экране. Мне вдруг стало ясно, откуда взялись все эти никогда не рвущиеся нити внутри меня. Их завязал один мальчик из моего детства. И если у Лео получается тянуть за них, значит… И твои глаза, когда ты зачитывал свои планы на жизнь. Это был не Лео, это был мой Алехандро.

– Лео тоже твой.

Вздыхаю.

– Но сейчас ты совсем на себя не похож! Ты так меняешься! Даже два года назад у тебя было совсем другое лицо. Ты всю жизнь мне снишься! А почему… Лео? Ты же всегда был Алехандро? Или в моей голове завихрения?

– Не совсем завихрения.

Он поднимается и направляется к комоду, и, хотя сосредоточен и серьёзен, я не могу оторвать глаза от его плеч, спины, ягодиц, ног. Мужская модель для рекламы трусов.

– А шрамы не мешают твоей работе?

– Мешают. Но моё лицо им нравится, и они придумывают, как спрятать дефекты.

– Ретушь?

– Да, и не только. Агентство хочет убрать их, насколько позволят технологии. Мне всё равно. В январе будет процедура с этим, – тычет указательным пальцем на свой живот. – Хотя они уже отсняли несколько сессий с ним для социальной рекламы донорства.

– С такой моделью кампания популяризации донорства обречена на успех! – смеюсь.

– Зря смеёшься. Иногда это работает. Даже если двое проникнутся – это две жизни, – подмигивает.

Лео возвращается в постель с паспортом в руках. Я вижу его документы не в первый раз, но никогда не заглядывала внутрь. Он раскрывает в нужном месте, и я читаю:

– Леонардо Алессандро Фоссен-Халлен. Восьмое августа… тысяча девятьсот девяносто первый год. Ты старше меня на год. Я помню это. Алессандро?

– Моей матери нравилось «Алехандро». И она всегда так громко орала моё имя на всю округу, что у меня не было шансов!

– Это точно, – улыбаюсь. – А где она?

– Моя мать? Её больше нет. Отец жив. Он вернулся в Швецию. Где-то там живёт со своей новой семьёй.

– А что случилось с матерью?

– Ничего хорошего.

Ему неприятно говорить. Это видно.

– Она умерла от передозировки.

– О нет…

– Да. Ей слишком сильно нравилась беззаботная жизнь.

– Она любила тебя!

– Любила. Но себя больше.

Лео тянется к моим губам своими, и от того, как много в них нежности, у меня закрываются глаза.

– Нам пора вставать. Нужно ехать. Сегодня четверг, ты помнишь?

– С трудом… – честно признаюсь.

Если он пойдёт на пятый заход, я и имя своё позабуду.

– Я одежду тебе купил. Платье и костюм для дома. Остальное вместе купим. Идёт?

– Идёт, – мурлычу.

И уже через десять минут я кручусь перед зеркалом в трикотажном платье до колен. Светло-розовом. Размера XL.

– Я думал, тебе нравится розовый!

Лео стоит за моей спиной и придерживает за талию. Вернее, то место, где она раньше была. Сейчас, когда его глаза так смешно округлились, он очень сильно похож на того Лео, который ждал меня в аэропорту. Но я теперь всё время ищу в его чертах кого-то ещё.

– Будем считать, что с сегодняшнего дня нравится. Назовём этот оттенок «Розовый от Лео». Я буду любить это платье.

– Правда?

– Правда. Вообще не буду из него вылезать. Только в следующий раз бери L – это уже с запасом. Я конечно, толстая, но не настолько же!

– Прости… – смеётся. – Но спасибо за неожиданное доверие моему вкусу!

– Ну, ты же теперь работник фэшн-индустрии! Если кому и доверять, то только тебе!

Мы смотрим друг на друга через зеркало. Лео прижимает мою ладонь к губам и целует.

– Ты помнишь?

– Что? – спрашиваю.

– Все они здесь, на месте.

– Кто?

– Опять забыла… Ну и память у тебя! Твои поцелуи! – улыбается в мою ладонь.

– Я уже давно должна тебе кое-что сказать.

– Что? – замирает.

Его широко раскрытые глаза в это мгновение пугают. Слишком много в них пронзительности и ожиданий. Но у меня есть хвосты, которые давно нужно отрубить.

– Не я разбила голову тому человеку на ручьях.

В первое мгновение он не сразу понимает, о чём я, но позже по взгляду вижу, что вспомнил.

– Я знаю, – отвечает.

– Откуда?

– Видел. Меган швырнула банку с краской в его голову.

– Но ты смотрел на меня! Когда выговаривал нам!

– Я уже не помню. Но даже если и так: а на кого ещё мне было смотреть? Меган? От неё это было ожидаемо. Но не от тебя.

И я опускаю взгляд, потому что, хоть и времени прошло… почти двадцать лет, мне до сих пор тяжело принимать тот свой поступок.

– Да брось, – вдруг шёпотом говорит Лео в мой висок. Целует в него же. – Ты ребёнком была. Все мы были детьми. Важно то, кем мы стали, когда выросли. Ты даришь людям свет, Лея! Так много его, что они просто вынуждены верить, надеяться, бороться и верить в победу. Ты знаешь, что, глядя на тебя, даже у терминальных больных в глазах появляется жизнь, радость, жажда новых историй?

Мне приходит в голову также взять его руку и поводить ею по моему лицу, шее, груди, плечам. У меня есть основания ещё много где поелозить ею, но я кладу её на область своего шрама.

– Твои тоже все на месте, – чистосердечно выкладываю.

И вдруг слышу очень тихое снаружи, но оглушающе громкое внутри:

– Я люблю тебя…

И мне не остаётся ничего больше, кроме как ответить:

– И я тебя люблю!

В этом доме очень тепло. Так тепло мне ещё не было ни в одном месте на свете. Наверное, Лео отопление на полную мощность включил.

Конец второй части

Wolf Alice – Don't Delete the Kisses

Порядок серии:

9 часов над Атлантикой

Не стирайте поцелуи 1

Не стирайте поцелуи 2

Северное сияние