Глава 36. Не стирайте поцелуи

Sleeping at last – Hearing (slowed)

Запись шоу с его участием была сделана аж в марте. Девять месяцев уже прошло. Он искал меня тогда. Зачем, Лео? Зачем?

До рубежа в больнице, до того, как я не только подошла к границе жизни и смерти, но и подержалась за неё, практически занесла ногу, я бы никогда в жизни не поехала к бывшему туда, где он живёт со своей семьёй. Да я, вообще, не поехала бы к бывшему, и не важно, где и с кем он живёт.

Но когда ты почти умер, ну, по крайней мере, попрощался с миром, привёл мысли в порядок, вспомнил всё важное и ценное, что с тобой случалось, переосмыслил всё плохое, нормы и такие явления, как гордость, перестают иметь значение. Пусть он там с ней, женщиной, которой принадлежит безоговорочно мыслями и телом, пусть они радуются своим детям – мне только нужно выяснить одно дело.

Войти оказывается не так просто. Решимость не то что бы растерялась, скорее потеряла остроту. Сомнения всегда ведь остаются. Хотя, может, они остаются только у меня? Интересно вот, как живётся абсолютно уверенным в себе людям?

Но сегодня у меня есть одна истина: нельзя жить дальше без ответа на ключевой вопрос. И даже болезненность всех возможных вариаций того, как пройдёт эта встреча, сейчас почти ничего не весит на моих внутренних весах.

У меня нет ключей, но замок можно открыть также и кодом. Он наверняка уже поменялся, но я всё-таки набираю его на панели и слышу щелчок – дверь отперлась и на сантиметр отошла от проёма. В мои уши мгновенно врывается агрессивный бит – в доме всё-таки кто-то есть, хотя в теории он мог бы быть и пустым. Чужим мог бы быть, с другим замком и другими жильцами внутри.

В холле темно. Сквозь дверной проём в кухню на пол ложится прямоугольник жёлтого света. Оттуда же гремит музыка.

Детей нет. По крайней мере, их нет здесь, в этом доме. Даже если бы они спали наверху, как семь добрых гномов, вряд ли бы Белоснежка позволила рядом с ними так бессовестно шуметь.

Кто-то живой тут есть, и, судя по довольно яркому запаху выпечки, этот кто-то – женщина.

Ладно, говорю себе. Ладно. Я только спрошу, где он, скажу, что должна задать ему вопрос, и даже на чай не останусь. Решим с этим делом и разойдёмся. Каждая своим путём. Просто выясним один момент и всё.

Вхожу.

Карлы нет. Других женщин тоже.

Есть только Лео.

Он стоит ко мне спиной у плиты и качает несильно головой. Ритм у музыки куда как резвее, но я знаю: дело не в проблемах со слухом. Лео способен двигаться в такт, но не может – ему больно.

На нём джинсы и футболка. Как обычно. Как и всегда.

Столешница массивного островка посреди кухни заставлена тарелками, а в них… вафли.

Я подхожу ближе с мыслью о том, что на мне пальто. Неуместно снимать его в доме, куда тебя не приглашали. Уместно ли ходить по кухне дома, в который тебя не звали, не снимая пальто?

James Blake – When the party's over

Музыка орёт так, что можно оглохнуть. Если я уроню на пол кастрюлю, хозяин не услышит. На короткое время он мне доступен – я могу смотреть на его спину сколько угодно. Не расшаркиваться дежурным: «Как твои дела?», изо всех сил стараясь не выдать глазами искреннее: «Как тебе живётся без меня?». Не спрашивать, какая сегодня в Ванкувере погода, и кто победил на провинциальных выборах, не играть в вежливость, справляясь о благополучии семьи, пряча глубоко внутри скулёж от того, что не являешься её частью.

Глядя в его спину, я могу свободно и неограниченно думать, перебирая мысли на дельные и пустые, но что важнее – я могу чувствовать и слушать себя внутри.

Есть ли у меня обида? Уже нет, даже на жизнь не обижаюсь, что уж говорить об одном человеке. Всё стало малозначимым после больницы. Осталась только осознанность ценности каждого прожитого дня. Какую книгу прочитала, какую мысль подумала, с кем поговорила, кого встретила – всё важно, всё ценно.

Болею ли я сердечными недугами? Скорее, всё ещё верю, что любовь не болезнь. Любовь прекрасна, и не её вина в моей неуклюжести. Мы не выбираем, в кого влюбляться. Но выбираем, кого любить. Был ли мой выбор ошибкой?

«Всё неслучайно». Всё к чему-то ведёт, каждая встреча оставляет в судьбе след, даже если на первый взгляд кажется незначительной.

Он чувствует меня, это видно по тому, как напрялись его плечи. И конечно, перестаёт кивать в такт музыки. Поднимает голову, смотрит перед собой, и я не сразу соображаю, что он видит меня в отражении стекла. Когда снаружи темно, окна кухни словно гигантские сюрреалистические зеркала. Невозможно красивые. И предательски чёткие.

Лео протягивает руку к пульту, и тишина оглушает сильнее, чем до этого сумасшедшая музыка. Когда разворачивается, долго рассматривает мои кроссовки для бега, красно-чёрную клетку на моих пижамных штанах и Микки на майке, изучает пальто. Я стою, спрятав руки в его карманах. Он меня, по-моему, даже не сразу узнаёт. Да я сама себя с трудом теперь узнаю в килограммах маскировки. Но это, вообще-то, не важно – я сюда пришла не соблазнять. Я по делу.

– А… где все? – спрашиваю.

– Все?

– Ну там, жена… дети.

Он стоит, хлопает глазами. Поэтому для особо сообразительных, я решаю уточнить:

– Карла где?

– Не знаю, – говорит. – Дома, наверное.

Я машинально бросаю взгляд в направлении лестницы на второй этаж.

– В Калифорнии, – добавляет.

Во дела. В Калифорнии. Дома. Ну ясно.

– А ты чего тут? Делаешь-то?

Он продолжает смотреть на меня и хлопать глазами. Лео не похож на себя. Сколько мы не виделись? Год? Всего за год он постарел на десять. Совсем другое лицо, будто кто-то всё это время точил его пилкой для ногтей и ею же проковырял на лбу и у глаз стрелы. А в волосах хорошо видны то тут, то там, седые.

– Я думала, ты в Лос-Анджелесе, – добавляю.

– Нет, я здесь.

Теперь он улыбается. Немножко.

– Странно…

– Что странно?

– Что ты здесь, – признаюсь.

Он пожимает плечами в ответ. Я жду его взгляда, чтобы спросить:

– Что ты делаешь?

Он приоткрывает рот, соображая. Конечно, краснеет.

– Так это… четверг же… завтра.

– А, – говорю.

Потом считаю – ну так, навскидку – вафель штук сто на столешнице островка.

– А чего так много?

– А… Ну… Селеста уехала.

– Надолго?

– Недели на две… сказала.

– Далеко?

– В Мексику.

– Понятно.

У него снова отросли волосы. Не так сильно, как когда я впервые его увидела, но тоже довольно забавно. И футболку давно не менял. Как обычно. На ней пятна от гранатового сока и чего-то ещё… сиропа для вафель, что ли.

Он словно слышит мои мысли – ёжится.

Я делаю шаг к нему, и он вздрагивает. Горловина его футболки прямо перед моими глазами растянута и не обработана – просто обрезанная ткань. И по самому её краю видно серебро цепочки.

Мои руки уже подхватывают края его футболки. Сердце бьётся в ушах, долбит по барабанным перепонкам. Я не понимаю, что чувствую: страх ошибиться? Или не ошибиться? Возбуждение? Отчаяние? Надежду?

А ведь она, оказывается, непотопляема, моя надежда.

Поднимаю ткань высоко, до самой груди. Горло внезапно становится тугим. А Лео дышит. Дышит так, что его живот напоминает мне загнанного в угол зверя. И я почему-то вспоминаю, как впервые делала ему инъекцию с наркотиком – он тогда дышал вот так же – словно за жизнь сражался. Интересно, как он дышал, сражаясь за мою жизнь.

Lykke Li – Love Me Like I'm Not Made Of Stone

Я смотрю на его шрам, как загипнотизированная. Перед глазами вдруг почему-то апрельский вечер, дождь, асфальт, похожий на зеркало с налипшими бело-розовыми лепестками магнолий, крики детей на игровой площадке, зелёная вывеска Starbucks и руки, которые несут меня туда, где тепло, сухо, и кое-кто достаточно любит, чтобы позволить другим людям разрезать своё здоровое тело, забрать 62% печени и заштопать обратно.

Мой палец миллиметр за миллиметром проходит этот длинный путь по сшитой коже: от сообщения в сети, до встречи в аэропорту, от странной ночи в чужой квартире, похожей на дворец Снежной королевы, до фиолетовой бабочки в небе и до палаточного плота, едва не отправившегося в вечное плавание в Тихом океане. Потом была первая близость, за ней ещё и ещё, первый поцелуй – не первый технически, но первый на таком тонком энергетическом уровне, когда по древним каналам переправляются кусочки души из одной Вселенной в другую.

Мы смотрим друг на друга. И чем дольше смотрим, тем больше красноты в глазах у Лео, они немного блестят, и я знаю, что на этот раз не от физической боли. Мы смотрим и смотрим, будто времени у нас вечность, и никуда не нужно спешить. Мы смотрим, когда Лео касается пальцами моего виска, потом ладонью одной щеки, а через секунду и другой. Его пальцы изнуряюще осторожны. Так ласковы, что я даже сглатываю, но и это не помогает – всё моё тело от макушки до пяток покрывается мурашками. Он трогает мои волосы, щёки, лоб, губы, снова волосы, потом закрывает глаза и прижимается лбом к моему лбу. Я стараюсь не давать слезам волю, но они всё равно вытекают и капают куда-то на деревянный пол, где под досками должна быть система подогрева «чтобы нам было тепло, когда готовим». В эту секунду меня волнует вот что: он так сильно согнулся, чтобы наши лица были близко, не больно ли ему? Может, он просто не чувствует боли, потому что целует? Целует и трётся щеками, губами и лбом, иногда отрывается и открывает свои красные глаза на мгновение и снова закрывает, потому что опять целует.

Лео мягко убирает мою руку от шрама, поднимает её к своей груди и прижимает так крепко, что я чувствую ладонью каждый удар его сердца.

– Они все здесь.

– Кто?

– Твои поцелуи.

Still Corners – Crying