Глава 15 · Странная женщина, странная

Среди знакомых Лины было много юристов. И все они были связаны с людским правосудием, специалистов среди правоведов магической специализации не имелось. Ни в какие общины ведьм или модные нынче «ковены» она не входила. К мнению местной общины прислушивалась, знала, что там сплошные «почетные» и заслуженные.

Как ведьма она не проявляла себя, и эта сторона ее жизни была известна немногим. Скудность своей жизни в плане общения она всегда воспринимала достойно, как сама считала. Выражение «старая дева» относила к понятиям прошлых лет, брезгливо морщилась, слыша модно-вычурное «чайлдфри». «У меня просто не сложилось», — успокаивала она себя. Хотя… Сейчас у ее был Денис.

Лина встала из-за стола и подошла к окну. Через дорогу располагался хозяйственный магазин «Тысяча мелочей». Сегодня утром в прихожей перегорела лампочка, нужно вкрутить новую. Придется идти в магазин и покупать. Мама, если бы была жива, непременно всплеснула руками и до слез расстроилась, потому что ее дочь сама умеет менять лампочку. Родительница четко делила домашние дела на женские, мужские и совместные. Наличие навыков электрика у женщины разнесло бы ее восприятие мира в труху. Это действие она ставила в один ряд с забиванием гвоздей и заточкой ножей. Вождение машины, работа в суде относились к категории «совместные». А вот следователем может быть только мужчина.

Можно, конечно провести заговОр бытового значения, и старая лампочка сама выкрутится, а новая сама закрутится. Но у Лины не лежала к этому душа. Она решила начать использовать все прелести бытовой магии лет в шестьдесят и дальше. Пока обходилась своими силами.

Самостоятельная жизнь приучила Лину, что в ее компетенции не только работа с кастрюлями, а так же шваброй и пылесосом, но и организация ремонта техники, машины. Правда, эту работу выполняли «мужики по найму», но стоящего добросовестного «мужика» приходилось искать самой. Можно, конечно, попросить Дениса заменить лампочку. Но ей это показалось нелепым.

В перерыв она добежала до магазина и купила лампочку. Продавщица узнала ее. Оказалось, что Лина рассматривала когда-то заявление о признании ее старенького отца недееспособным.

Женщина знала, как ее зовут, и заговорила с ней, когда рядом не было других покупателей. Видимо, обращение в суд не оставило в ней гнетущего впечатления. Она широко улыбалась, обнажая щербинку между зубами, и казалась очень довольной.

Лина вспомнила это дело. Она выезжала к дедушке домой, потому что он не мог приехать в судебное заседание. Дедушка плохо передвигался, но отлично ориентировался в окружающей его обстановке, знал какое сейчас время года, точно определял время и обслуживал себя сам. Лина даже засомневалась в объективности заявления дочери, настолько рассудительные ответы она получала от потенциально недееспособного человека.

Но тут она поинтересовалась, есть ли у него жалобы.

— Ах, дочка, рассуди. Вот сидит единственный мой ребенок, который считает меня сумасшедшим, — кивнул он на дочь.

— Почему же она так считает, интересно, — произнесла Лина, поняв, что сейчас все раскроется: либо обман дочери, либо неразумность дедушки.

— Ребра у меня болят. Болят так, что слезы из глаз. К врачам ходил — да, что они понимают с купленными дипломами. Сказали, что все у меня хорошо. Мол, следи, дед, за давлением и сахаром, и еще сто лет протянешь.

— Как же они болят у вас?

— Да вот как начнут двигаться и вращаться, и пока на место к позвоночнику не прилипнут, так и ноют-ноют.

Лина обомлела и назначила экспертизу.

Продавщица сказала, что отец умер. «Смерть такая хорошая, — разоткровенничалась она, — во сне умер, всем бы так».

Согласиться или опровергнуть эту мысль о неплохой смерти Лина не решилась. По-житейски ей была понятна мысль дочери — отец не мучился, но любой комментарий с ее стороны непременно перешел бы в философский аспект, чего она всегда избегала.

Уже на выходе, ее окликнули.

— Ваша честь!

Дурная и совершенно бестактная привычка называть ее по должности, увы, встречалась ей нередко. Кто-то не помнил, как ее зовут, кто-то считал, что таким образом проявляет свое уважение. Сделав вид, что она не расслышала, Лина решительно открыла дверь и собиралась выйти. За ручку дверь вместе с ней взялась еще одна женская рука.

Сойдя с порожков магазина, Лина обернулась. Это была мать Ирины — Антонова Дарья Дмитриевна. Женщина не могла вспомнить, как выглядела в суде Антонова, но на фоне собранного, властного мужа она выглядела серо и неприметно. Это не относилось к одежде и общему ухоженному и миловидному облику, скорее к общему образу. Муж подавлял ее.

— Здравствуйте, Ваша честь!

— Вы можете ко мне обращаться по имени и отчеству.

Фальшивая улыбка скользнула по губам женщины. Антонова вроде бы приветливо растягивала губы а-ля «безупречная дама», но взгляд ее был колючий как при встрече с идейным противником.

— Анна Владимировна?

— Ни разу не угадали, — сдержанно ответила Лина, — Ангелина Николаевна.

а лице Антоновой мелькнуло подозрение, что в голосе Лины звучит насмешка. Но Лина выглядела абсолютно спокойно смотреть на нее, и она продолжила:

— Простите… Память девичья… Муж мне всегда так говорит, когда я забываю о мелочах. Муж очень наблюдательный человек.

Намеренно или нет, Антонова дотронулась до кольца на безымянном пальце. Лина считала этот сигнал. Но не поняла, она делает это неосознанно или откровенно намекает на ее незамужний статус. Лина списала это на свою излишнюю впечатлительность.

— Я спешу, — сказала Лина, давая понять, что никакой дальнейшей беседы не предполагает.

— Мы очень переживаем с Сережей. Он так удручен. Эта трагедия нас сплотила, но совершенно опустошила с другой стороны. Потерять сразу двух детей… это так страшно…У вас есть дети?

Нет, это не впечатлительность. Антонова знает о ней больше, чем следует знать свидетелю о судье, и зачем-то сейчас в общественном месте пытается завязать неуместный разговор.

Похоже, она недооценила эту дамочку. Работа приучила к ее покорности. Гражданин может быть не доволен, но только письменным документом за твоей подписью — решением или приговором. В остальных случаях будь добра объяснить — не повышая тона, повторить — скрывая желание, назвать идиота идиотом, и не заметить хамства — не роняя достоинства. Она умела пресекать в процессе зарвавшегося истца или ответчика за выпады в отношении противной стороны или суда.

— У меня нет детей, — просто ответил Лина, — но, если вас остро интересует этот вопрос, то спрошу, какое он имеет отношение к вам лично и к делу, которое я рассматриваю?

Улыбка приклеилась к Антоновой. Проста актриса погорелого театра. Она словно пребывала в какой-то роли не своего амплуа, и пыталась вжиться в нее для грядущей премьеры.

Лина воспитала навык не опускаться на уровень хамства, и не находила для себя допустимым общаться с людьми нагло и дерзко. Хорошая она или нет, не ей судить, но уважение к себе в ней было привито с детства. Именно поэтому нелепый фарс недоартистки нужно было прекратить.

— Вы не так меня поняли. Я просто хочу донести до вас как тяжело мне и Сереже, ведь один ребенок убит, другой — убийца. Эту боль не передать: вложить силы в достойное воспитание и образование ребенка и получить в итоге монстра.

Хорошо, что до этого кошмара не увидела моя мать, передавшая ей дар ведьмы. Ходить в суд, слушать подробности, снова и снова убеждаться, что мы жили с чудовищем — нелегкое бремя. Она моя дочь, как мне не горько, но Сергей весь извелся, нервничает. У него больное сердце, и я иногда боюсь, что станусь совсем одна. Быть может, есть возможность ускорить этот процесс?

Чрезмерно любезный тон и упорное желание узнать от нее подробности рассматриваемого дела окончательно убедили Лину в том, что в словах и поведении Антоновой не все так, кажется.

«Не это ты хотела узнать. Я для тебя должностное лицо, и, конечно, с позиции гражданина-потребителя, должна в полной мере отрабатывать свой хлеб. Не так — булку, масло и икру. Сейчас из мышки, которую я видела в заседании, ты не преобразилась в хищную кошечку, потому что по сути — крыса», — подумала Лина.

— Сроки рассмотрения дела носят разумный характер. Это все, что я могу сказать вам. Скоро закончится перерыв, я спешу на работу.

Она видела, что у машины Антонову ждал муж. Он сделал вид, что не узнал Лину. «Значит, инициатором разговора является Сергей Антонов. Зря я на нее взъелась. А Дарья, как зависимая и слабая жена, готова угождать ему во всем. Даже помочь поскорее избавиться от дочери, ее дочери. Да еще до одури боится лишиться мужа» — подумала Лина.

Под влиянием неприятного разговора, задушив в себе любое проявление хорошего воспитания, Лина, повернулась Антоновой спиной и поспешила на работу. Антонова словно поставила себе цель вывести ее из себя и проверить ее выдержку. Так настырно ведут себя люди невежественные и злые.

'Провались ты пропадом, — в сердцах подумала Лина, — испортила настроение, овца. Ладно, допустим, муж заставил со мной поговорить, ему не терпится наказать убийцу сына. Или Антонов ее подавляет? Да, он властный, может. Хотя сам в сторонке стоял, а жену ко мне подослал.

Но у нее ко мне неприязнь через край выплескивалась. Главное, не пойму, чего она привязалась-то? Мы с ней раньше не были знакомы, мужика не делили и не делим. Никакой власти она надо мной не имеет, да я даже не помню, чем она занимается. Даже, если предположить, что цель этих нападок — запугать. Допустим, муж приказал. Так зачем? Я не просто тетка с улицы, а судья. Да я ведьма, в конце концов! Она-то против меня жидковата будет!'

Лина успокаивала себя, что это глупые мысли. Дурная баба всю жизнь прячется за мужа и теперь до дергающегося глаза боится, что судья расстроит его, доведет до сердечного приступа. Похоже, что потеря детей, о которой так драматично говорила, тревожит ее меньше. За мужем стоят деньги и статус, и привычная необремененная заботами жизнь. Поговорить в Трибунале она с ней не может, вот и постаралась воспользоваться неожиданной встречей. Но это все пустые хлопоты.