Эпилог
На автовокзале было людно, но в уборной было относительно тихо. Воняло хлоркой, туалетами и безысходностью. Маша задержала дыхание.
Она стояла перед грязным зеркалом, в которое въелся налет времени. Она смотрела на свое отражение и в последний раз видела ее — красивую, ухоженную женщину, талантливого кардиохирурга, любимую миллионера.
Женщину, у которой было все.
Маша глубоко вдохнула и достала из сумки ножницы. Рука не дрожала. Она решительно схватила прядь своих роскошных волос — тех самых, которые так любил перебирать пальцами Ростислав, — и сжала лезвия.
Чик.
Прядь упала в раковину, свернувшись, как мертвая змея.
Чик. Чик.
Она стригла беспощадно, хаотично, срезая вместе с волосами воспоминания, прикосновения, свое прошлое. Когда с каре было покончено, она достала пачку самой дешевой краски для волос, купленной в подземном переходе.
«Огненный медный». Она нанесла едкую смесь прямо руками, не заботясь о коже. Аммиак выедал глаза, но она даже не поморщилась.
Через час из уборной вышла совсем другая женщина. Более жесткая. Старше на вид. С короткими, неровно остриженными рыжими волосами, которые делали ее черты лица острыми, почти хищными.
Она подошла к мусорной урне у входа. Достала бейджик из клиники, который все еще был в ее сумочке с того самого дня, на фото улыбалась та, другая Мария. Секунда колебаний — и вещи полетели в кучу мусора.
— Прощай, — прошептала она.
Она не решилась воспользоваться новыми документами от Соколова и лететь за границу. Ее паранойя шептала, что это ловушка. Что прокурор, разъяренный ее отказом свидетельствовать, мог аннулировать паспорт, и ее задержат на первом же пограничном контроле.
Поэтому она выбрала другой путь. В кармане дешевой куртки лежал билет на автобус. Не в Варшаву или Берлин, а в глухую, забытую богом деревню с тремя улочками на юге страны, где когда-то доживала свой век ее бабушка.
Там стоял покосившийся дом, о котором никто не помнил. Там не было камер, не было полиции, и, она надеялась, что люди Громова туда не доберутся.
Мария натянула капюшон на глаза, сжала ручку единственной спортивной сумки и вышла в зал ожидания. Она старалась стать невидимой, слиться с серой массой уставших людей. Она села в углу, ожидая свой рейс, и случайно подвела взгляд на большой экран телевизора, висевший под потолком.
Шел выпуск срочных новостей. Красная строка бежала внизу экрана, словно пульс.
«Сегодня в тюремной больнице умерла Наталья Громова, фигурантка громкого дела о незаконной продаже оружия и...»
Маша замерла. Весь шум вокзала — объявление диспетчера, плач детей, разговоры — все исчезло, выключилось, как будто кто-то нажал кнопку «Mute». В голове звенела тишина. Она умерла. Наталья умерла.
Мария почувствовала, как холод сковывает внутренности. Это была не просто смерть пациента. Это был приговор. Она знала: если бы она согласилась, если бы провела операцию той ночью... эта женщина была бы жива.
Кадр на экране сменился. Показывали двор следственного изолятора. Группа спецназовцев в масках выводила Ростислава к автозаку.
Он шел медленно, не опуская головы. Вспышки камер слепили глаза. Репортеры, перекрикивая друг друга, тыкали микрофоны через оцепление:
— Ростислав! Как вы прокомментируете смерть жены?!
— Вы признаете вину?!
— Вы знаете, что вчера умерла ваша жена?
Он остановился на одно короткое мгновение. Медленно поднял голову и посмотрел прямо в объектив камеры. Его лицо было страшным в своем спокойствии. Увядшее, жесткое, словно высеченное из камня. Но глаза... Его взгляд был пустым и черным, как бездна. В нем не было боли потери. В нем была лишь холодная, концентрированная ненависть.
Марии показалось, что он смотрит не в камеру. Он смотрел прямо на нее. Сквозь экран, сквозь километры расстояния. Он видел ее насквозь. Этот взгляд обещал не просто смерть. Он обещал ад.
Она поняла: теперь ей нет прощения. Мосты не просто сожжены — они взорваны вместе с фундаментом.
Теперь это кровная месть. И он не остановится, пока не найдет ее.
— Уважаемые пассажиры, объявляется посадка на рейс... — раздался голос диктора, возвращая ее в реальность.
Маша вздрогнула. Она встала, инстинктивно положив ладонь на низ живота, закрывая его от экрана, от взгляда Ростислава, от всего жестокого мира. Там, внутри, билось маленькое сердце.
Его сердце.
— Я о тебе позабочусь, — прошептала она едва слышно нерожденному малышу, — Я никому не дам тебя в обиду. Даже если мне придется бежать всю жизнь.
Она отвернулась от экрана, подхватила сумку и пошла к выходу на платформу. Дверь автоматически распахнулась, впуская холодный ночной воздух. Мария шагнула в темноту, растворяясь в толпе, становясь тенью, которой никогда не существовало.