Глава 34 · 24 октября, день. Особняк Лемерсье

Утро началось не с будильника, не с тревоги, не с гула системы. Оно началось с солнечного луча — редкого, почти забытого гостя в этом промозглом октябре. Арсений открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя, как золотая полоса ползёт по стене. Она деловито оживляла старые обои и заставляла пылинки сверкать и танцевать в воздухе без лихорадочной спешки вчерашних теней. Вокруг царило только умиротворение.

Хронометр внутри отозвался лёгким, довольным теплом. Казалось, даже он, старый свидетель чужих трагедий, позволил себе расслабиться.

Снизу уже доносились звуки: звон посуды, лёгкие шаги и негромкое и очень приятное пение. Полина явно не спала и, судя по мелодии, пребывала в отличном настроении. Арсений улыбнулся, натянул свитер и спустился на кухню.

Девушка стояла у плиты в длинном домашнем платье, поверх которого был надет фартук. Очень уютный и слегка смешной, с рисунком кота, требовательно взирающего на пустую чашку. Волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — след муки, а в глазах — предвкушение самого вкусного завтрака в мире.

— Ты чего это? — удивился Арсений, разглядывая кулинарный беспредел на столе: миски, венчики, пакеты с мукой, яйца, молоко. Битва за завтрак явно вступила в активную фазу.

— Блины, — гордо объявила Полина, виртуозно переворачивая очередной блинчик на сковороде. — Самые обычные, домашние блины. Потому что я так хочу.

— А почему вдруг? — он облокотился на косяк, наблюдая за ней.

В этом зрелище было что-то до боли домашнее, настоящее, то, чего он был лишён годами.

— Потому что сегодня последний спокойный день, — она на секунду замерла, но тут же тряхнула головой, отгоняя тень. — И я проведу его так, как хочу. С блинами, с тобой и без мыслей о системе.

Она поставила перед ним тарелку с высокой стопкой румяных, дымящихся блинов.

— Ешь. И не смей говорить, что это вредно.

— Я и не собирался, — усмехнулся Арсений, наливая в чашку дымящийся кофе. Сейчас он был похож на того самого котика с фартука, только довольного тем, что ему наполнили миску. — Я вообще сегодня буду делать только то, что ты скажешь.

— Осторожнее, — Полина прищурилась, садясь напротив. — Я могу стать невыносимой командиршей.

— Уже стала, — он отправил в рот первый блин, чувствуя, как по телу разливается тепло. — Спасибо, очень вкусно.

Полина довольно улыбнулась, поправляя сползающую лямку фартука, и пододвинула к нему вазочку с тёмным, почти чёрным вареньем.

— Это смородиновое, бабушкино. Последняя банка. Береги.

Завтракали они долго, смакуя каждую мелочь: как хрустит сахар на губах, как горчит кофе, как солнечные зайчики скачут по столу. О системе не говорили. Совсем. Словно заключили молчаливый пакт — этот день принадлежит только им.

После завтрака они вышли в сад — небольшой, запущенный, но удивительно уютный. Старые яблони роняли последние листья, под ногами шуршал ковёр из золота и багрянца. Воздух был прозрачным и звонким, как хрусталь. Полина подобрала один особенно красивый кленовый лист — пятипалый, жёлто-красный, ещё влажный от утренней росы. Потом с важным видом приложила к груди Арсения, будто примеряя орден.

— Тебе идёт, — заявила она, отступая на шаг, чтобы полюбоваться. — Будешь моим осенним королём.

— А ты, значит, королева? — он поймал её за руку, не давая отойти.

— Я хозяйка этого великолепного особняка и всего, что в нём находится, — брюнетка картинно повела свободной рукой, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица. — Включая тебя.

— Включая меня, — легко согласился Арсений, притягивая её ближе. — Только прошу без цепей. Я предпочитаю добровольный плен.

— Добровольный, так добровольный.

Она взяла его за руку, и они побрели по дорожкам, разговаривая о всякой ерунде. О том, что пора бы починить калитку, что крыша на флигеле протекает, что неплохо бы завести собаку — большую, лохматую, чтобы встречала вечером, положив тяжёлую морду на колени.

— Ты серьёзно? — спросил Арсений. — Про собаку?

— А почему нет? — Полина пожала плечами, пиная носком туфельки опавший лист. — Дом большой, сад есть, мы здесь… Ну, не знаю, сколько пробудем. Но хотя бы сейчас — почему бы и нет?

— А если система?

— А если система, то собака её хотя бы облает. Не поймёт предупреждения, то за ногу незваного гостя укусит. Представляешь лицо Юсупова, если бы его цапнула лохматая дворняга? — она прыснула со смеху, представив эту картину.

Он рассмеялся следом, притянул её к себе и поцеловал в макушку, пахнущую ветром и чуть пригоревшими блинами.

— Ты невероятная.

— Знаю, — она уткнулась носом ему в плечо, пряча улыбку. — И это только начало.

День тянулся медленно, как тягучая карамель, и они смаковали каждый его миг. Гуляли по кривым арбатским переулкам. Заглядывали в маленькие кафе, где пахло корицей и счастьем. Покупали смешные открытки и старые книги в букинистических лавках. Полина нашла в одной из них потрёпанный томик стихов Ахматовой и тут же, на улице, начала читать вслух, пока Арсений делал вид, что разглядывает витрину. Только на самом деле ловил каждое слово, каждый оттенок её голоса.

К вечеру город начал затихать, устав от дневной суеты. Они сидели на скамейке в скверике у Чистых прудов, глядя, как темнеет свинцовая вода, как зажигаются фонари, выхватывая из сумрака золото листвы, как мир вокруг них становится спокойным и почти безмятежным. Где-то играла негромкая музыка, смеялись дети, а они просто сидели, переплетя пальцы, и молчали. В этом молчании не было пустоты — только полнота момента.

— Знаешь, — сказала вдруг Полина, не отрывая взгляда от воды, — я, наверное, запомню этот день навсегда. Даже если потом будет что угодно. Даже если система сотрёт меня. Этот день останется.

— Не сотрёт, — твёрдо сказал Арсений. Голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Я не дам.

— Ты не сможешь быть везде, — она повернулась к нему, в её глазах плясали отражения фонарей.

— Смогу, — он провёл большим пальцем по её ладони. — У меня теперь два сердца. Одно — твоё, второе — хронометра. Так что я вездесущий.

Полина рассмеялась — коротко, звонко, но в смехе её, в самой его глубине, чувствовалась лёгкая грусть. Не страх, нет. Только предчувствие.

— Пойдём домой, — сказала она, чуть поёжившись. — Что-то слишком быстро холодает.

Они поднялись и не спеша побрели к особняку. Город провожал их шорохом шин по мокрому асфальту, далёкими голосами, обрывками разговоров, запахом кофе и сдобы из открытой кофейни. Обычный вечер. Самый обычный, спокойный вечер в Москве.

Который мог стать для них последним.

Вернулись, когда уже совсем стемнело. Полина включила свет на кухне, поставила чайник, но пить чай почему-то расхотелось. Она стояла у окна, глядя в чёрную, непроницаемую темноту сада, и молчала.

Арсений подошёл сзади, бесшумно, по-кошачьи. Обнял, положив подбородок ей на макушку, и они замерли, два силуэта в тёплом прямоугольнике света.

— Думаешь о том же, о чём и я? — спросил он тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть хрупкую тишину.

— О том, что ночь скоро. А за ней — вечер. А за вечером… — она не договорила.

— Не договаривай. — Он поцеловал её в висок, чувствуя, как бьётся тонкая жилка. — Сегодня мы ещё здесь. Сегодня мы вместе. А завтра…

— Завтра будет завтра, — закончила она за него.

Она повернулась в его объятиях, и он увидел её глаза — бездонные, тёплые, в которых не было ни капли страха. Только усталость, тепло и безграничное доверие.

— Спасибо тебе за этот день, — прошептала она, касаясь губами его подбородка.

— И тебе спасибо.

Они стояли в полумраке кухни, обнявшись, и за окном медленно опускалась ночь, укрывая город сырым одеялом темноты. Где-то вдалеке завыла собака — протяжно, тоскливо, будто чувствуя приближение чего-то неотвратимого.

Система молчала.

Но это молчание уже не было спокойным. Оно стало тягучим, вязким, как болотная жижа. Оно давило на уши, обещая, что грядущая буря смоет всё.

Впереди был последний час перед грозой, а в особняке Лемерсье двое обнимали друг друга. Так нежно и крепко, словно завтра могло не наступить. Может быть, так оно и было.