Глава 35 · 24 октября, ночь. Особняк Лемерсье

Ночь обступила особняк плотным кольцом. Той особенной, предрассветной темнотой, когда даже фонари за окном горят вполсилы. Будто они тоже устали ждать и решили: «А гори оно всё огнём! Мы в этом году и так переработали». Арсений не спал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, где играли тени от веток старого клёна, и прислушивался к себе.

Хронометр молчал.

Не то чтобы затаился — скорее замер в напряжённом ожидании, как зверь перед прыжком. Где-то там, под рёбрами, пульсировало ровное тепло, но в нём не было прежнего уюта. Только готовность. Особая собранность хищника, который чувствует приближение опасности за версту.

Мужчина перебирал в памяти вчерашний звонок фон Хааза. Каждое слово, каждую интонацию. Профессор говорил спокойно, даже буднично, но во всём этом чувствовалась такая усталость, что становилось не по себе. Сколько он уже варится в этом? Десятилетия? Полжизни? И всё равно продолжает. Не сдаётся.

В дверь постучали — тихо, почти неслышно. Если бы он не прислушивался к каждому шороху этой напряжённой ночи, мог бы и не услышать.

— Можно? — голос Полины дрожал, хотя она пыталась это скрыть.

За маской спокойствия, которую так старательно носила весь вечер, сейчас не осталось ничего. Только усталость и страх.

Он вскочил с кровати, распахнул дверь. Она стояла на пороге в длинной ночной рубашке — бледно-голубой, с мелким цветочным узором. От него веяло чем-то старым, бабушкиным, надёжным. Босиком, кутаясь в шерстяной платок, который явно стащила с кресла в гостиной. Волосы растрепались, глаза лихорадочно блестели.

— Не спится, — сказала она вместо приветствия и тут же добавила, будто оправдываясь: — Я понимаю, что глупо. Что надо спать. Что завтра… ну, сегодня уже… но я не могу. Совсем. Глаза закрываю, а там…

— Заходи, — прервал он её сбивчивую речь.

Она прошла, села на край кровати, поджав под себя ноги. Арсений накинул ей на плечи плед, до этого гревший его самого, сел рядом. Они оба некоторое время просто молчали. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледные полосы на пол, расчерчивая его на неровные прямоугольники света и тени.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она наконец, теребя край пледа.

— О чём?

— О том, что у нас никогда не было нормальной жизни, — она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Вот совсем. Сначала система, тени, этот дурацкий хронометр, который, между прочим, до сих пор стоит на полке и делает вид, что он просто старые часы. Потом Юсупов со своими выкрутасами. Затем это бесконечное ожидание. А ведь могли бы просто… ну, не знаю… встречаться. Ходить в кино. Ссориться из-за ерунды.

— И мириться, — добавил Арсений.

Он представил эту картинку. Они с Полиной ругаются из-за того, что она съела последнее пирожное, или из-за того, что он забыл купить хлеб. Такая обычная, человеческая жизнь, которой у них не было и, возможно, уже не будет.

— И мириться, — кивнула она, и в голосе её мелькнула улыбка. — Очень громко и страстно. Чтобы соседи стучали по батареям и возмущались, что молодёжь совсем совесть потеряла.

Он усмехнулся, притянул её ближе. Она пахла сном, теплом и чуть заметной тревогой. Тем особенным ароматом, который появляется у человека, когда тот долго ворочается без сна.

— Соседей у нас нет, — напомнил он. — Стучать некому. Даже возмутиться некому.

— Вот видишь, — вздохнула Полина. — Даже поругаться нормально не с кем. Сплошная экономия на эмоциях.

Они снова замолчали. В тишине было слышно, как где-то в старых трубах гудит вода. Старинный дом вздыхал во сне, как живой. Как поскрипывает половицами. Наверное, остывает после дня. Как за окном редкие машины разрезают лужи, торопясь по своим полуночным делам.

— Арсений?

— М?

— А ты веришь, что завтра… ну, сегодня уже… что мы справимся?

Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони. Кожа была прохладной — то ли от ночного воздуха, то ли от страха. В полумраке её глаза казались огромными, тёмными, полными вопросов, на которые у него не было готовых ответов. Только чувства.

— Я верю, что мы сделаем всё, что сможем, — он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — А это, — он провёл большим пальцем по её скуле, невесомо, как пером. — Иногда важнее победы.

— Философ, — она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули, и улыбка вышла кривой, почти жалкой.

— Реалист, — он покачал головой. — Я слишком долго жил в режиме «надо». Надо спасти, надо выполнить, надо не подвести. Надо быть лучшим, надо соответствовать, надо оправдать ожидания. А теперь… — он замолчал, аккуратно подбирая слова. — Теперь я просто хочу быть с тобой. Сколько смогу. Просто потому что хочу этого сам.

— Сколько сможем, — Полина эхом повторила его слова, и в них прозвучало что-то такое, от чего у него сжалось сердце. — Звучит как клятва или приговор.

— Как отсрочка, — он прижался губами к её виску, чувствуя, как бьётся тонкая жилка под кожей. — Которая может длиться вечность, если мы не будем её торопить. Если не будем думать о конце, а просто… жить.

Она прикрыла глаза, прижимаясь щекой к его ладони. Так они и сидели — двое в тёмной комнате, за окнами которой затаилась ночь, готовая в любой момент обернуться чем-то большим, чем просто темнота.

— Останься, — вдруг сказала Полина. Не попросила — приказала, но в этом приказе было столько мольбы, что у него перехватило дыхание. — Просто останься сегодня. Не уходи. Я не хочу быть одна, когда… ну, когда оно начнётся.

— Я и не собирался.

Он лёг, утягивая её за собой. Она устроилась у него на плече, накрывшись пледом, и Арсений чувствовал, как бьётся её сердце. Часто, нервно, испуганно. Но с каждой минутой всё ровнее, всё спокойнее. Будто само его присутствие действовало на неё как лекарство.

— Расскажи что-нибудь, — попросила она, теребя пуговицу на его рубашке. — Что угодно. Чтобы я не думала. Чтобы в голове не крутилось это всё.

— О чём?

— О том, что всё будет хорошо, — она вздохнула. — О том, каким ты видишь наше будущее вместе.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Рассказывать хотелось не о страшном — о том, что согревает. О том, что делает человека человеком.

— Знаешь, когда я был маленький, безумно боялся темноты, — он начал тихо, почти шёпотом. — Не самой темноты, нет. Я боялся того, что в ней может быть. Мне казалось, что стоит выключить свет — и из углов выползут чудовища. Из шкафа, из-под кровати. В общем, классический набор.

Полина хмыкнула, устраиваясь поудобнее.

— И что, выползали?

— Ни разу. Но я же не знал, что они не выползут. Поэтому честно и трепетно боялся. А мама… она купила мне ночник. Керамический домик с окошками. Если его включить, на стене загорались звёзды. Жёлтые такие, тёплые. Я засыпал и думал, что эти звёзды меня охраняют. Что они мои личные ангелы-хранители.

— И помогло?

— Не сразу. — Арсений улыбнулся воспоминанию. — Сначала я всё равно боялся. Просто смотрел на звёзды и ждал, когда придёт сон. А потом я придумал одну штуку. Я решил, что, если очень долго смотреть на одну звезду, она становится твоей. Личной. Понимаешь? Не просто звезда на стене, а твой собственный свет. Тогда никакая темнота не страшна, потому что у тебя есть свой храбрый и верный хранитель.

Полина подняла голову, всмотрелась в его лицо. Даже в полумраке он видел, как в её глазах зажглось что-то тёплое, живое.

— И сколько у тебя теперь звёзд?

— Много, — он улыбнулся. — Я за каждым ночником гонялся. У бабушки в деревне — там были другие. У друга в гостях — я на его ночник смотрел, пока все спали. Даже в поезде однажды. Проводница разрешила в её купе посидеть, там тоже светилось что-то. Но самая яркая…

— Самая яркая? — подхватила она.

— Самая яркая — та, что лежит у меня на плече. — Он ласково прижал её к тёплому боку. — И светит так, что никакая система не затмит.

— Поэт, — фыркнула Полина, но в голосе её слышалась улыбка.

Настоящая, искренняя, без тени страха.

— Реалист, — поправил он. — Который просто констатирует факты. С прискорбием сообщаю, что данная звезда является главным источником света в моей вселенной. И да, я знаю, как это пафосно звучит.

— Пафосно, — согласилась она. — Но я разрешаю.

Она засмеялась тихо, приглушённо, утыкаясь лицом ему в шею. И от этого смеха в комнате вдруг стало светлее. Будто и правда зажглась ещё одна звезда. Прямо здесь, между ними.

За окном начало сереть. Медленно, нехотя, будто ночь не хотела уступать свои права, цеплялась за каждый угол, за каждую тень. Где-то далеко запели первые птицы — робко, неуверенно, но всё же. Пробовали голоса, проверяли, можно ли уже.

— Скоро утро, — прошептала Полина. В её голосе не было вопроса — только констатация.

— Скоро.

— Ты боишься?

Он задумался. Раньше, до всего этого, он бы соврал. Сказал бы «нет», гордо и твёрдо. Но сейчас, с ней, врать не хотелось.

— Есть немного, — признался он. — Но меньше, чем если бы я был один. Если честно, намного меньше.

— Я тоже меньше боюсь, когда ты рядом, — она провела пальцем по его груди, чертя какие-то невидимые узоры. — Раньше я думала, что сильная. Что справлюсь сама. А теперь… теперь я не хочу справляться сама. Я хочу, чтобы ты был рядом всегда.

— Я буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он снова поцеловал её в висок, вдыхая запах волос — травяной, чуть сладкий, пахнущий домом. Тем самым домом, которого у него в его взрослой жизни не было. До неё.

— Тогда давай договоримся, — сказал он после долгого молчания. — Что бы ни случилось сегодня, мы всё равно будем рядом. Даже если система, даже если тени, даже если весь мир решит, что мы должны быть порознь. Даже если… — он запнулся. — Даже если одному из нас покажется, что так будет легче. Мы не сдаёмся. Договорились?

— Договорились, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Но лучше без катастроф. Я свой завтрак с блинами ещё не доела, между прочим. И варенье бабушкино осталось — половина банки. Не пропадать же добру.

— Жадная.

— Расчётливая, — она ткнула его пальцем в бок. — Экономия и бережливость — залог выживания в условиях кризиса.

— Это ты сейчас про блины или про систему?

— Про всё сразу, — она зевнула, деликатно прикрывая рот узкой ладошкой. — Я комплексная личность. Могу думать о нескольких вещах одновременно.

— Комплексная, значит?

— Ага. Со всеми вытекающими.

За окном разгорался рассвет. Серый, промозглый, октябрьский рассвет. Облака висели низко, обещая дождь, но где-то там, за ними, уже вставало солнце. А значит, у них был ещё один день.

Полина задремала первой. Дыхание стало ровным, глубоким, тело расслабилось, поверив ему. Арсений смотрел на неё, на её ресницы, на разметавшиеся по подушке волосы, и думал о том, что именно это он и будет защищать. Не человечество, не Москву, не хронометр. Её.

Система молчала.

Но где-то в глубине этого молчания уже зарождался гул. Пока тихий, почти незаметный, как отдалённый раскат грома за горизонтом. Он нарастал, вибрировал, обещая, что покой кончился.

За окном совсем рассвело.

Впереди был день, который мог всё изменить.