Эпилог

Обещание Алестер все-таки не сдержал. Там, в лаборатории, где лежала раненая от руки Верды Эв, он практически поклялся, что из-за него я больше не оброню ни единой слезинки. В очередной раз дракон обманул.

В первый раз я плакала, когда прощалась с жизнью, удавливаемая артефактом-ошейником, а Алестер меня спас. Явился в самый нужный момент, одним махом победил злодеев и сдал тех немногих, кто остался в живых, властям. Правда мой дракон был чересчур бледен для бесстрашного героя, а его руки ходили ходуном, но какие же это мелочи в сравнении с тем, что нас миновало. Я рыдала на его широкой груди, млела в объятиях и понимала, что никогда больше не хочу расставаться со своим истинным.

Именно в подземелье в компании плененных преступников до меня наконец дошло, что единственно возможное будущее – это рядом с Алестером. А все мои прежние утверждения, все брыкания и требования независимости – не более чем кокетство обиженной девушки. Нет, дракона было не жаль за все доставленные мучения, он объективно их заслужил, но продолжать в том же духе и воротить нос от своего мужчины больше не хотелось. Былые обиды ушли, стертые новыми, ошеломляющими по силе чувствами. Ущемленной гордости и злопамятству просто не осталось места во мне. Все заняли всеобъемлющая любовь и потребность в одном-единственном чешуйчатом. Так я ему и сказала, когда согласилась на «долго и счастливо и умереть в один день». Разве не ради этого мы все живем?

А преступников осудили. Всех, кто не угомонился после смерти матери-прародительницы и продолжил искать пути избавления от драконов, отправили на виселицу. Туда им и дорога, лично мне жаль их нисколько не было.

Спасая меня из лап похитителй, Алестер приговорил всех, кого нашел в том подземелье, оставив только Ушастого и Щербатого страже, кто-то же должен был дать показания. Кстати, тех дам в модных платьях и всех, кто приходил интересоваться мной в чайную, тоже нашли. Все они были членами одной шайки и искали тот самый злополучный рецепт отца, что действовал исключительно на носителей драконьей крови. Следователи раскрыли целую сеть заговорщиков, работавших в императорском дворце и недовольных ослаблением своего влияния на правителя из-за растущего числа чешуйчатых. Император выразил нам с Алом благодарность и подарил виноградники на юге страны возле берегов Антармского моря.

Второй раз я плакала, стоя рука об руку с Алестером перед священнослужителем. Теплый морской ветер трепал подол моего расшитого золотом и бриллиантами платья, лучи заходящего солнца окутывали персиковым сиянием все вокруг. Арка, украшенная живыми цветами, величественно обрамляла самую прекрасную церемонию в моей жизни, и даже извечные чайки не смели своими криками нарушать тожественность момента. Чуть в стороне утирали слезы растрогавшиеся Эв и Тесса, жена Аэрика – единственного родственника моего дракона. Рик стоял с непроницаемым лицом, но по особому блеску глаз еще одного чешуйчатого было ясно – за двоюродного брата он бесконечно рад.

– Жених, можете поцеловать невесту, – объявил наконец священник, исполненным торжественности и благоговения тоном.

Тот соленый поцелуй, пожалуй, оказался самым сладким в моей жизни. А еще самым нежным и трепетным. Словно фарфоровую куколку, заключил дракон меня в объятия и собрал губами всю влагу с лица, а потом поделился со мной вкусом. Бархатный язык любимого скользнул внутрь, начал кружить в паре с моим соблазнительный танец, да такой, что я сразу позабыла о клирике, перед лицом которого, наверное, не стоило столь пылко выражать чувства, о гостях и о причине, по которой мы все собрались здесь.

Единственным, что было важно в тот момент – это чувство нереального единения. Я растворялась в своем истинном, а он – во мне. Не было двух языков, двух тел, двух драконов – осталась только одна истинная пара, и являться половинкой этого редкого чуда – величайшее счастье и награда под этим небом. Так я в тот момент думала, пока не пришла пора расплакаться в свой самый последний раз. Виновником очередных моих слез чешуйчатый стал несколькими годами позже.

– Я убью тебя, Алестер! – орала я в тот момент, когда все мои внутренности раздирало от нечеловеческой боли, кости выкручивало наизнанку, а повитуха командовала:

– Вот так, тужься, девочка, тужься. Дыши! – и показывала пример.

Я упиралась ногами в плечи ее дородных помощниц, напрягалась изо всех сил и ревела, будучи не в силах повторить медленное дыхание повитухи. За плечами у меня стоял Алестер, положив свои руки мне поверх ключиц, и молчал, потому что я лично запретила ему произносить что-либо – слишком уж отвлекал взволнованный шепот любимого. Вот и оставалось мужу держать все в себе и терпеть мою хватку на широких запястьях. Отросшие когти наверняка больно резали его кожу, но мой дракон терпел и вовсе не выказывал недовольства. Все без исключения были сосредоточены на новой жизни, бескомпромиссно прокладывавшей себе дорогу на этот свет.

– А-а-а-а, – орала я, чувствуя каждый миллиметр пути нашего сына и изо всех сил помогая крошечному дракону проделать его.

Воздух в легких давно закончился, из глаз били искры, как вдруг темноту спальни оглушил громогласный и сильный детский плач.

– Поздравляю, у вас сын, – устало провозгласила повитуха.

Руки Алестера, которые я все еще сжимала, дрогнули.

– Спасибо, – глухо прошептал он и покрыл мое мокрое лицо поцелуями.

Родопомощница плюхнула мне на живот такое теплое и крохотное тельце, и мое сердце защемило от нахлынувшей нежности и затопило оглушающей любовью. На глаза навернулись слезы. Время словно остановилось, отрезая ото всех нас двоих. А немного погодя я снова почувствовала резкие, невыносимые позывы и, повторив путь старшего брата, на свет появился наш второй с Алестером сын.

Обоих малышей тут же омыли, запеленали и передали гордому отцу, давая мне возможность наконец отдохнуть. В тот единственный раз я заметила блеснувшую в глазах дракона влагу. Он быстро проморгался и прижал два голубых сверточка теснее к себе. Но всем известно – настоящие мужественные драконы никогда не плачут, так что, конечно, мне показалось, усталость во всем виновата.

С тех пор, как и обещал Алестер, я не проронила ни единой слезинки, зато смеха, оглушающего счастья и любви мне досталось с лихвой.