1 Осколки витражей

Как Алиса в зазеркалье, путаю чужие карты

Погибает королева, и лицо белее мела

Перестрелки неуместны, всегда больно, когда честно

(Д.Арбенина «Обстоятельства»)

Праздничные огни, прорываясь сквозь узкие щели тяжелых штор, ложились на пол цветными пятнами, похожими на витражи, которые кто-то небрежно разбил и раскидал по лакированным доскам. Они ползли по стенам, стекали по мебели, танцевали — бессмысленно, беззаботно, как будто где-то за этой дверью продолжался праздник, шумел бассейн, смеялись гости.

А здесь, в этом полутёмном кабинете, всё становилось вязким, искажённым, неразрешимым.

Перед глазами у неё это движение света, мелькающее, пульсирующее. Внутри — холод от деревянной поверхности под кожей, жёсткая рука, вдавливающая лопатки в стол. Чужое дыхание — неровное, влажное, слишком близкое. Всё тело онемело, как после ожога — не от боли, а от отказа чувствовать.

Из прокушенной губы медленно стекала тонкая струйка крови. Острая, тёплая, солоноватая. Капля упала на светлую поверхность стола, оставив на лакированном дереве крошечный тёмный след — почти красивый в своей беззащитной симметрии.

Она зажмурилась, будто могла исчезнуть. Открыла глаза, выдохнула. Сфокусировалась на этой капле — как будто в ней было спасение, точка опоры, доказательство того, что она ещё здесь, что это её тело, не совсем ещё потерянное.

Где-то вдалеке раздался глухой треск фейерверка. Праздник продолжался.

Громкая музыка, веселые голоса.

Дыхание над ухом становилось тяжелее. Она ощущала ритм, сильный, мощный. Движение. Проникновение. Глубоко. Очень глубоко. До боли.

Жадный поцелуй в шею. Влажный, горячий, очень нежный. Твердые губы, тяжесть на спине. Горячо между ног. Не больно. Горячо.

Толчок. И еще один.

— Лора…. – хрип в затылок.

Ее имя.

— Лора…

Сильные руки поднимают, разворачивают.

Губы накрывают её губы — не спрашивая, не исследуя, а требуя, впечатываясь в рот, лишая воздуха. Это не поцелуй — это владение.

И снова движения. Мерные. Тяжёлые.

— Лора… Хочу тебя… всю…

Из глаз слеза. Одинокая, как капля крови до этого. Горячие губы покрывают поцелуями глаза, выпивают слезу. Еще толчок и стон. Глухой, полный удовольствия и желания. Пульсация внутри, дрожь по всему телу.

Объятия — крепкие, будто хотят удержать, не отпустить, не дать исчезнуть.

Он прижимает её к себе с той страстью, в которой и желание, и почти что мольба.

Целует — лицо, шею, ключицы, будто не может насытиться её присутствием.

Снова и снова.

Ему мало. Он хочет ещё. Он не вышел. Он хочет остаться в ней — дольше, глубже, навсегда.

Хочет чувствовать не только её тело, но и её саму.

Девушку в своих руках.

— Лора… люблю тебя….

И нет сил. И нет желаний. Только жар, только тяжесть в голове, только легкая боль между ног, только его запах и его тело – сильное, мощное. Его руки, обнимающие ее за спину, удерживающие. Его голос… что-то шепчущий в ухо.

— Здесь есть душ…. Идем…. Любимая….

Снова горячие губы на лице…..

Шум, посторонний шум за дверями, врывающийся в разноцветную темноту кабинета.

— Рома! — голос за спиной. Женский. Знакомый. Властный. Уверенный в своём праве открывать эту дверь без стука. Голос, разрезавший пространство, как нож — мягкий, дорогой, но острый. Он вонзился в атмосферу комнаты легко и безжалостно.

На пороге — женщина.

Её глаза расширились, словно не в силах вместить увиденное. Дыхание перехватило. Она застыла, как перед аварией — в одну долю секунды до столкновения.

— Рома… — выдохнула, почти беззвучно, точно призрак.

И тут же — второй голос. Молодой. Мелодичный. С чуть заметной капризной интонацией. Тот, что обычно жалуется, смеётся, требует.

— Папа?

— Не смотри! Выйди отсюда! Не смотри! — закричала женщина, резко, панически. Но сама не шевелилась. Глаза, как приклеенные, не могли оторваться от того, что было перед ней.

Мужчина заморгал, будто вынырнул из тёплой воды. Не сразу, с запозданием, не понимая сразу , кто стоит у двери.

— Лена? — произнёс сдавленно.

— Папа Римский! — её голос сорвался, стал визгом. Рваным, истеричным.

— Сука! — выкрикнула она с такой злостью, будто слово само вырвалось, раньше, чем сознание успело понять, кому оно адресовано.

— Лена, выйди… — голос мужчины приобрел знакомые стальные нотки, но рука продолжала держать безвольную спину.

— Я тебе сейчас выйду! — задохнулась женщина, жадно хватая ртом воздух, и никак не могла сделать вдох. – Тварь! Сволочь!

Она схватила лежащую на столе переговоров дорогую пепельницу и швырнула в мужчину. Мужчина, не ожидавший атаки, успел лишь инстинктивно повернуться, прикрывая плечом девушку в своих руках. Хрусталь с глухим треском врезался в его плечо, и он вздрогнул всем телом, стиснув зубы от резкой боли. Белая рубашка, расстёгнутая и мятая, мгновенно пропиталась тёмно-алой кровью, которая начала стекать по его руке, оставляя на белоснежной ткани тонкие багровые дорожки.

Девушка в его объятиях тоже вздрогнула, но не от страха. Её реакция была заторможенной, словно она только сейчас осознала, что произошло. Её тонкие пальцы, лежавшие на его груди, сжались, цепляясь за рубашку, а в широко распахнутых глазах мелькнула смесь ужаса и смятения.

— Лена… Бл… — выдохнул он и тут же грубо выругался сквозь зубы, осознавая, насколько абсурдно, жалко и нелепо он выглядит в этот момент: полураздетый, с окровавленным плечом, держащий девушку, которая едва стоит на ногах. Одной рукой он продолжал удерживать Лору, другой — неуклюже, судорожно пытался нащупать края рубашки, привести в порядок хоть что-то из того, что уже давно разрушилось.

Позади Лены, у самой двери, стояла вторая девушка — и рыдала. Беззвучно, взахлёб, неукротимо.

Чёрная тушь текла по её кукольно-идеальному лицу, оставляя по щекам полосы - следы боли, которую она ещё не научилась называть.

— Папа… Папа… — только и шептала она, снова и снова, вцепившись взглядом в то, что уже невозможно было развидеть, вытеснить, забыть.

— Дрянь! — закричала Лена, и голос её предательски сорвался на истеричный вопль, хриплый, высокий. Ее платье, элегантное, дорогое, чуть сползло, обнажив ключицу, будто и сама одежда больше не могла держать прежнюю форму. — Урод! Сволочь!

Она шагнула к мужу, не думая, не колеблясь, и со всего размаха ударила его ладонью по лицу. Щека Романа дёрнулась, но он не пошатнулся — он снова инстинктивно заслонил собой девушку, и тонкие пальцы Лены прошли в сантиметре от лица Лоры, не задев его, но заставив ту вздрогнуть всем телом в ожидании второго удара.

— Ах ты прошмандовка! — Лена уже не выбирала слов: ярость, слёзы, оскорбление — всё смешалось в один крик. Она метнулась к девушке, замахнувшись уже с явным намерением ударить. Но Роман перехватил её движение, и, резко, но без жестокости, толкнул Лору к стоявшему рядом дивану, вставая между ними, как между огнём и водой.

— Оставь, Лена! — резко произнёс он, и голос его теперь звучал как приказ, жёсткий, окончательный. — Прекрати… это… всё. Прекрати истерику.

Он попытался застегнуть рубашку, но пальцы, липкие от крови, скользили по ткани, и каждая попытка только сильнее подчеркивала нелепость происходящего. Он стоял между двумя женщинами — одной, которая когда-то была ему женой, и другой, в которой он сам не понимал, что нашёл…

В этот момент светловолосая девушка — его дочь — вдруг рванулась вперёд, взвизгнув, как раненое животное, и прежде чем он успел хотя бы поднять руку, она уже была у дивана. С хриплым, полубезумным криком она схватила Лору за волосы — вцепилась, не жалея ни силы, ни ногтей, и с яростной, детской жестокостью стала рвать элегантную причёску, рассыпая пряди по плечам.

Лора вскрикнула — резко, в голос — будто только сейчас, через боль, окончательно очнулась, наконец распознала происходящее как реальность. Страх прорвался сквозь пустоту.

Но она не защищалась.

Не кричала.

Не закрывалась руками.

Она просто сидела, покачиваясь под ударами, как тряпичная кукла, которую трясут в бессмысленной ярости. Абсолютно без сопротивления.

— Тварь! Гадина! Шлюха! — выкрикивала Лиза, срываясь на вой, в котором звучало не только бешенство, но и отчаяние, ревность, горечь предательства.

Её лицо исказилось, в красивых чертах проступила дикая, нечеловеческая боль.

Она не видела отца.

Не видела мать.

Она видела только Лору.

— Лиза! — Роман, ошеломлённый, словно на миг забывший, кто перед ним, наконец бросился вперёд, но не успел — потому что Лена, не сказав ни слова, налетела на него как буря.

Она вцепилась в его грудь, толкнула, ударила, без всякого предупреждения, с той самой яростью, в которой женщины дерутся не за справедливость, а за униженное достоинство.

И снова всё смешалось: крики, рыдания, борьба, кровь, разорванная ткань, длинные волосы в руках.

Лиза, будто обезумев, рванула Лору за волосы, заставляя ту подняться с дивана. И с неожиданной, пугающей силой, поволокла бывшую подругу к выходу — прямо по ковру, за тонкие локоны, вырывая пряди, осыпая её ударами и бранью, в которой сквозили и ненависть, и обида, и глубокая внутренняя рана, ещё не осознанная.

Лора пыталась лишь прикрыть лицо, заслоняясь от ударов, бессильно сжав плечи. Она не сопротивлялась — не могла, не умела, не понимала, зачем. Всё происходящее обрушивалось на неё, как поток грязной воды: хлестал, душил, сбивал с ног, но не оставлял даже инстинкта защититься.

Роман, сжав зубы, обеими руками удерживал разъярённую Лену, которая вырывалась, шипела, проклинала, бросалась вперёд, стараясь вырваться из захвата и врезать не только по лицу, но и по прошлому, которое рухнуло прямо у неё под ногами.

Её волосы — густые, тёмно-русые, роскошные — растрепались, сползли с плеч, рассыпались по обнажённой спине, а изящное платье, которое ещё недавно выглядело как символ утончённости, теперь только подчёркивало дикость и неконтролируемость её состояния.

От резкого, приторного запаха духов, словно перенасыщенного ложной роскошью, Романа замутило. И мутило не только от запаха — от всего происходящего, от того, что он видит, но не может остановить.

Он отчаянно смотрел, как его дочь волочит Лору прочь, как сыплются удары, как расползается по ковру эхо чужого ужаса, но отпустить Лену не мог. Он знал её слишком хорошо.

В таком состоянии она была способна на всё.

Абсолютно на всё.

Лену трясло, словно её тело стало проводником для неконтролируемой ярости. В груди бушевало адское пламя, обжигающее рёбра, готовое вырваться наружу и спалить дотла всех, кто находился в этом проклятом кабинете. Её ногти впивались в ладони, оставляя багровые полумесяцы, а дыхание срывалось на короткие, рваные вдохи, будто воздух стал слишком густым, чтобы его проглотить.

В её доме! На её празднике! Её муж!

Роман, её Роман, тот самый мужчина, с которым она делила годы, кольца, постель и фамилию — трахал на столе их кабинета девчонку. Подругу их дочери. Жалкую нищебродку, которую Лиза, с её дурацкой добротой, притащила в их дом, пожалев, как блохастого котёнка, подобранного на помойке. Эту Лору — убогое ничтожество с вечно опущенными глазами и голосом, который едва пробивался сквозь её вечную робость. Тварь, которую Лена, поддавшись минутной слабости, из жалости пригласила на этот чёртов праздник, наряженная в платье, которое, небось, стоило ей половины зарплаты. А теперь эта тварь дрожала в объятиях её мужа! Её Романа, который посмел прикрыть эту сучку своим плечом, словно она была чем-то ценным, а не грязью под его ногами. Его окровавленная рубашка, мятая и расстёгнутая, всё ещё хранила следы их предательства, а его взгляд — тот самый, который когда-то принадлежал только Лене, — теперь защищал эту девку. Лена чувствовала, как её сердце сжимается от боли и ярости, а в горле застревал крик, который она не могла выпустить.

Лиза волокла Лору по коридору, не обращая внимания на то, что та практически не сопротивляется. Била ногами и руками, кричала.

Вытащила девушку из дома и швырнула к бортику бассейна, подсвеченного синими, зелёными и розовыми огнями, как сцена в ночном клубе. Та не устояла — покачнулась, упала на колени, с трудом удержавшись, чтобы не соскользнуть в воду.

— Пошла вон, шлюха! Убирайся, тварь! — кричала Лиза, её голос звенел, как разбитое стекло, и каждый раз звучал всё громче, всё пронзительнее, словно он мог перекричать собственную боль.

Лора, дрожа всем телом, прикрыла плечи руками, будто надеялась спрятать не только оголённую кожу, но и свою уязвимость, свою стыдливую тишину.

Это только сильнее раззадорило Лизу.

Она метнулась к ближайшему официанту, выхватила с подноса вазочку с мороженым — и с хищной, театральной жестокостью вывалила её содержимое Лоре на голову. Липкая сладкая масса растеклась по волосам, по шее, по спине, стекая вниз, оставляя следы — как метки позора.

И следом — новый удар.

И ещё.

Снова открытая ладонь по щеке.

Так, что голова Лоры моталась в стороны, словно у сломанной куклы.

Разорванное платье висело лоскутами — некогда элегантный вечерний наряд теперь походил на тряпьё, испачканное кремом, потом и чьим-то презрением. Спутанные волосы прилипли к щекам и шее, влажные от мороженого, слёз и вечерней влаги, а на бледной коже лица начали проявляться синеватые полосы и отёки — следы от ударов, нанесённых с тем ожесточением, какое редко бывает между женщинами.

— Лиза, остановись! — Роман, наконец, прорвался сквозь оцепеневшую толпу, перехватил дочь за талию и, не обращая внимания на её выкрики и вырывания, передал её подбежавшему охраннику, бросив тому короткий, не терпящий возражений взгляд.

— Не смей её трогать! — выкрикнула Лена, подбегая ближе, с искажённым лицом, и сорвавшимся голосом, который дрожал не от страха, а от боли и бессилия. — Убирайся, Роман! Забирай свою шмару и убирайся отсюда!

Мужчина стиснул челюсти, и по движению его скул было видно, как он едва сдерживает порыв что-то ответить — резко, грубо, окончательно — но вместо этого остался молчалив, словно смирился с тем, что сейчас ни слова уже не изменит.

— Лена, успокойся, — в этот момент к ней подошёл ещё один мужчина — высокий, седовласый, с прямой спиной и ледяным, выверенным тоном, в котором звучали и привычка к власти, и равнодушие к чужим чувствам. В его глазах вспыхнул холодный металлический блеск. — Рома, забери свою поблядушку и проваливай. Пока я ещё сдерживаюсь.

Роман молча кивнул, не отвечая ни на оскорбления, ни на взгляды, и шагнул к Лоре, чьё измятое, униженное тело казалось готовым исчезнуть в каждой тени. Он бережно набросил на её плечи свой помятый пиджак —пахнущий дорогим парфюмом и сигарами — и, не говоря ни слова, мягко взял её за запястья, помогая подняться с холодного мрамора пола.

Лора не сопротивлялась. Не плакала. Не смотрела по сторонам. Словно заводной механизм, отслуживший свой срок, она безвольно переставляла ноги, то ли не осознавая, куда идёт, то ли не имея сил остановиться. Шум вечеринки за их спинами стихал — не в реальности, а в её сознании, которое отдалялось, отступало, отгораживалось от происходящего, как от кошмара, из которого не удаётся проснуться.

Когда они пересекли порог особняка и ступили на влажную от вечерней росы лужайку, один из каблуков Лоры с предательским щелчком подломился, и она, потеряв равновесие, едва не упала на землю. Роман среагировал мгновенно — подхватил её за талию, прижал к себе, как будто этим жестом мог защитить не только от падения, но и от воспоминаний.

— Тише… родная… тише, — прошептал он, едва слышно, будто успокаивал не её, а самого себя. — Сейчас… сейчас всё будет…

Открыв дверцу автомобиля, он усадил её на заднее сиденье — осторожно, как раненого ребёнка, боясь причинить лишнюю боль, — а затем сам опустился рядом, не отпуская её руки. Его пальцы легли на её плечи, укрывая, согревая, словно в этом жесте была попытка собрать заново всё, что в ней только что разорвали.

— Семён, — коротко кивнул он водителю, который не осмелился обернуться, но тихо кивнул в зеркале.

— Лор… — он повернулся к ней, всматриваясь в её лицо, от которого не осталось ни одного знакомого штриха. — Скажи мне… адрес. Пожалуйста.

Она молчала, глядя перед собой в одну точку. Русые волосы облепили тонкое личико, похожее на мордочку котенка с большими синими глазами.

— Роман Савельевич… — осторожно, извиняющимся тоном произнёс водитель, обернувшись вполоборота и мельком взглянув в зеркало заднего вида. Его глаза — внимательные, взрослые, чужие — задержались на Лоре, и в них на миг промелькнуло нечто похожее на сострадание. — Куда едем?

Роман, всё это время крепко обнимая Лору за плечи, прижимая к себе, не желая отпускать даже на мгновение, прикрыл глаза. На секунду. Лишь на вдох.

— Давай… — выдохнул он. — Семён, нам нужно… спокойное место. Тихое. Там, где никто не найдёт. Ни сейчас, ни потом…

— Понял, — коротко кивнул водитель, переключаясь на дело. — Минут через пятнадцать будем на месте.

Машина мягко свернула с освещённой трассы на тёмную боковую дорогу, и город с его огнями, шумом и множеством чужих глаз остался позади.