2 Развода не будет

Лена горела изнутри.

Огонь боли и ненависти разгорался в груди с такой яростью, что дышать становилось трудно. Она чувствовала, как внутри пылает настоящий пожар, разъедающий лёгкие, давящий в висках. Всё в её теле дрожало — от предательства, от унижения, от невозможности поверить в увиденное.

Она металась по кабинету Романа, как буря, даже не пытаясь себя сдерживать. Стулья с глухим грохотом падали на бок, сталкивались с мебелью. Резким движением она распахнула стеклянную дверцу дальнего шкафа — того самого, где хранились дорогие сувениры, привезённые Романом из десятков деловых поездок. Тяжёлые бумажные пресс-папье, бронзовые миниатюры, резные часы — всё летело на пол, разбиваясь вдребезги.

Фарфоровые статуэтки, те, которыми он так гордился, — собрание тонких, изящных фигур, за которыми он гонялся по миру — Лена сбивала с полок нарочито точно, метко, с особой злостью.

Они с хрустом падали, раскалываясь на осколки, словно всё, что он собирал годами, теперь должно быть уничтожено — как ложь, на которой строилась их семья.

Следом за статуэтками в стену полетел его рабочий ноутбук. Экран треснул, корпус раскрылся, как раковина, выбрасывая из себя осколки пластика и клавиш. Лена смотрела, как он упал, и вдруг почувствовала короткое, садистское удовлетворение.

Разрушить всё, что ты любишь, Рома. Всё, что ты хранил. Как ты разрушил меня.

Её движения становились всё менее осознанными и более автоматическими. Она разрывала папки с документами, рвала страницы, бросала книги на пол, растаптывала каблуками бумаги, фотографии, каталоги. Каждая вещь в этом кабинете теперь казалась ей предателем, хранящим следы его двойной жизни. Всё, к чему прикасался он, казалось отравленным.

— Лена, остановись, — мягко вошел в кабинет высокий седой мужчина. — Хватит....

Лена застыла на миг — хищник, застигнутый светом прожектора. В её руке была тяжёлая бутылка коньяка, которую она только что выдернула из нижней полки барного шкафа. Секунду она держала её, будто решала, швырнуть ли в стену или в человека, стоящего у порога.

Потом — резкий жест. Бутылка с глухим звоном полетела вниз и разбилась о деревянный пол, расплескав вокруг себя тёмно-золотистую лужу. Запах дорогого алкоголя тут же смешался с запахом разбитого фарфора, лака, пыли и горячего женского отчаяния.

— Папа… — выдохнула Лена. Голос её был хриплым, сухим, изломанным.

Она не смотрела на отца. Её глаза вдруг зацепились за угол кабинета, и то, что она там увидела, ударило по ней сильнее любого оскорбления.

На ковре, между ножками кожаного кресла и низкого журнального столика, лежало нечто крошечное, белое, нелепое и унизительно интимное.

Трусики.

Женские.

Белые.

Простые.

Не из тех, что носит женщина её возраста и положения. Не кружевные, не дорогие, не соблазнительные. А дешёвые, юные, едва ли не школьные. Чистые, аккуратные — как самоуничижение в белом хлопке.

Лена почувствовала, как в горле встал ком, как внутри что-то оборвалось. Волна тошнотворного омерзения накрыла её с головой — не только к мужу, к той девчонке, к себе… а ко всему этому пространству.

С мучительной ясностью, с той жестокой хрустальной чёткостью, которая бывает только в моменты абсолютного унижения, Лена осознала: пока она, хозяйка дома, жена, мать, гостья собственного праздника, стояла у бассейна, улыбалась, принимала комплименты и бокалы, — её муж, её Роман, мужчина, с которым она прожила годы, доверяла тело, имя, время, в это самое время, здесь, за этой дверью, снимал с чужого тела эти белые, невинные, ничем не примечательные трусики.

Она даже не успела испугаться — боль обрушилась без предупреждения, мгновенно, и с такой силой, что тело отказалось её держать.

Лена завыла — не по-человечески, нестерпимо, беззвучно, как воют звери, лишённые логики, но не чувства.

Рухнув на колени, она ударилась о пол, не заметив ни боли, ни твёрдости, и прижала руки к вискам, будто пыталась заткнуть собственное сознание, отгородиться от нарастающей лавины образов, где Роман — её Роман — опускается на колени перед девичьим телом, то ли нежно стягивая с него ткань, лаская каждый изгиб, то ли срывая её с яростью и голодом мужчины, которому больше не нужны слова.

Как он это делал?

Осторожно, с трепетом, с изучающей страстью? Или грубо, хищно, так, как он когда-то брал её, в первые годы, когда ещё горел?

Руками? Ртом? Сразу? До конца? Без прелюдий, без совести, без сожалений?

Каждая мысленная картинка вспыхивала в её голове, как пощёчина, оставляя ожоги, и, казалось, уже невозможно было ни остановить поток этих видений, ни выбраться из них.

Она закрыла лицо руками, как будто могла заслониться от этих образов, выцарапать их из себя. Начала раскачиваться взад-вперёд, вцепившись пальцами в виски, стараясь выдавить из головы саму память.

— Сука… тварь… дрянь… — бормотала она сквозь вой. — Ты, Рома… ты… — слова тонули в рыданиях, в зверином стоне.

Она проклинала всех — и никого в частности.

Проклинала не словами, а всей своей изломанной, униженной, расколотой болью.

Комната вращалась, под ногами не было опоры.

Оставалась только боль, унижение… и белые, аккуратные, девственные трусики в углу комнаты.

— Лена, — голос прозвучал не громко, но так жестко, что воздух в комнате словно сгустился.

Мужчина с каменным лицом, шагнул вперёд и резко схватил дочь за плечи, желая вытрясти из неё весь этот животный вой, истерику, внутренний пожар.

— Довольно! Хватит! — произнёс он, встряхнув её так, что тело дёрнулось, словно марионетка, потерявшая контроль над своими нитями. — Остановись уже, слышишь меня?!

— Папа… — прошептала она, с трудом выдавливая слова сквозь хрип и слёзы.

— Не ты первая и не ты последняя, — резко бросил он, вглядываясь в побелевшее лицо, — кому муж изменил, оттрахав молодую подстилку.

Голос его был холоден, без тени сочувствия, как лезвие ножа по стеклу.

Лена подняла на него взгляд, и лицо её, перекошенное болью, слезами, ошеломлением, казалось незнакомым — даже самой себе.

— Что ты… что ты сейчас сказал? Папа… как ты можешь?..

— Могу что? — его тон стал ещё резче, раздражённым и пренебрежительным. — Потакать твоим истерикам? Или, может, истерикам моей обожаемой внучки, которая таскает девку за волосы на глазах у всей прислуги и гостей? Вы что, обе спятили?

Он хлестал словами, как плёткой, не заботясь, где попадёт — по гордости, по ране, по сердцу.

Лена вздрогнула. Её дрожь стала заметной — не только от шока, но от какого-то глубинного, первобытного чувства, которое нельзя назвать ни обидой, ни стыдом, о котором она, как ей казалось, забыла на долгие годы.

— Папа… Лиза… она… она всё увидела… — выдохнула она, голос её сломался, как хрупкий фарфор.

— И что? — перебил он с ледяным спокойствием, в котором чувствовалась усталость и презрение. — Она что, в свои 22 не знает, чем мужчина с женщиной занимаются в койке? Или ты думаешь, она всё ещё спит в обнимку с плюшевым зайцем?

— Папа… — прошептала Лена, не в силах ни дышать, ни думать, будто эта одна-единственная часть речи могла объяснить всё, что она чувствует, всё, что у неё отняли.

Он бросил на неё короткий, тяжёлый взгляд, полных усталости и раздражения, будто перед ним не дочь, а нелепая, истеричная актриса, провалившая очередную репетицию.

— Что — папа, Лена? — отрывисто бросил он. — Ну, переспал твой муж с малолеткой. И что? Это повод превращать вечер в мыльную оперу? Что мешало тебе всё решить по-тихому? Убрать её из дома. Без криков, без сцены, без цирка.

— Папа! Он мне изменил! — голос Лены сорвался, взвизгнул, захлебнулся. Волосы прилипли к щекам, глаза наполнились слезами, которые она уже не могла сдерживать. — Он! Мне! Изменил!

Внезапно Лена дернулась от резкой боли. Отец со всего размаху отвесил дочери пощечину.

— А то ты не знала, что ваш брак трещит по швам! Да? Знаешь, Лен, я всю жизнь тебя оберегал, но не думал, что ты помимо того, что капризная истеричка, так еще и тупая. Твой муж давно уже устал от тебя! И в этом ты сама виновата!

Женщина потрясенно смотрела на отца, осознавая, что вся ее жизнь разбилась на мелкие осколки. Сложности в браках есть у всех, но…. она не думала, не думала, что все зайдет настолько далеко.

— Гости разошлись, — холодно произнес мужчина, с брезгливостью глядя на погром в кабинете. – Лизе я дал пиздюлей и закрыл в комнате – пусть подумает о своем поведении. Моя внучка вела себя как бешеная обезьяна! Такое воспитание ты дала дочери?

Он с презрением оглядел кабинет, задержавшись взглядом на разбитом ноутбуке и вбитых в ковер осколках.

— Господи, — ослабил галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки, — нашли идиотки из-за кого поднимать истерику! Тупая прошмандовка… нищая шмара, которая не могла на вечере и двух слов связать. Лизке будет урок – нечего в дом всякую погань тащить. Да и тебе тоже.

Снял пиджак и небрежно бросил его на стол.

— Сейчас сюда поднимутся люди, всё приберут. Если хочешь — сменим мебель, ковёр, даже чёртов стол. Ни одного следа этой шлюхи здесь не останется. Никаких запахов, волос, пятен, иллюзий. Всё будет стерильно. А ты — придёшь в себя, умоешь лицо, наденешь платье и перестанешь вести себя как истеричная школьница. И свою дочь — тоже приведи в порядок.

— Я… — хрипло прошептала Лена, но голос предал её. — Я… будет развод.

Он посмотрел на неё с такой спокойной окончательностью, что в комнате похолодало.

— Не будет, — произнёс он спокойно. — В нашей семье, Лена, разводов не бывает. Ни по любви, ни по боли, ни по глупости. Можешь завести любовника — думаю, Роман не будет возражать. Можешь спать в другой спальне, можешь отравить эту девку, можешь раздавить её так, чтобы другим неповадно было. Но развода не будет.

Он подошёл к окну, распахнул створку, вдохнул ночной воздух — и снова заговорил, буднично и ровно:

— Я только что получил пост председателя парламента. Слышишь? Возможно – стану сенатором. Я не позволю тебе, своей дочери, сорвать это из-за какой-то безродной шавки, которой, по-хорошему, даже на кухню в этом доме входить нельзя было. Всё, что происходит в этой семье, — это часть дела. А в моём деле — слабость стоит слишком дорого.

— Папа…. – Лена моргала, слова отца в голове не укладывались.

— Повторяю еще раз: с сучкой можешь делать что хочешь. Но развода не будет. Я слишком много вложил в бизнес Романа, чтобы сейчас из-за твоей тупости терять свои деньги. Репутацию мне вы уже подмочили. Роман свое тоже огребет, Лен, раз не смог удержать свой член в штанах хотя бы дома. Но когда он вернется домой, ты его встретишь, поговоришь, и вы продолжите жить дальше. Как хотите.

С этими словами Рублев вышел из кабинета, оставив дочь сидящей на полу в груде разрушенных вещей, осколков и запахе дорогого алкоголя.