4. Домой...

Слезы катились из глаз, затмевая разум и вытесняя боль. После ухода Романа, Лора едва выползла из ванной и упала на пол в спальне, застеленный пушистым ковром. Она плакала, сжимаясь в рыданиях, пытаясь сложиться внутрь самой себя, — и никак не могла вытащить из себя ту вязкую пустоту, которая поселилась в ней с прошлой ночью. Стоило лишь закрыть глаза — и в голову, как вспышки поломанной киноплёнки, врывались образы: омерзительно знакомый кабинет, книги на полках, срезанная темнота, вспышки фонариков и фейерверка, лицо Романа — нависающее, тяжёлое, непрошеное, его тяжелое, пахнущее алкоголем дыхание над ухом. Его больные слова: «Я люблю тебя». Потом — Елена Викторовна, с искажённым, звериным выражением, когда открыла дверь, и Лиза — с её бешеными глазами, в которых были только отвращение и ненависть.

И собственная заторможенность. Ступор, который не позволил ей ничего сделать, ничего сказать. Она не могла защищаться, не могла сопротивляться. Даже боль чувствовала притупленно, точно глядя на себя со стороны.

Почему она ничего не сказала? Что помешало ей вымолвить хоть слово?

Боль от вторжения? Но Роман был деликатен. Шок? Паника? Почему она молчала? Почему позволяла ему брать себя снова и снова как безвольную куклу? И уже здесь, в этом месте…. тоже...

Лора захлебывалась рыданиями в этом чужом мире, расположение которого она даже не знала. Потеряла счет времени, не чувствуя в себе сил встать.

И все же слезы прошли, уступив место полной опустошенности. Девушка поднялась на ноги, судорожно пытаясь сообразить, что делать дальше, куда идти, как жить.

От одного вида не убранной кровати ее снова и снова передергивало от отвращения. Его запах был повсюду — вонючий, въевшийся, вездесущий — табак, одеколон, кожа.

Сквозь полумрак она прошла в гостиную — ту самую, где он, очевидно, провёл утро. На журнальном столике стояла чашка с остатками кофе, уже остывшего, с жирной пенкой по краям. Кожа на диване, где он, видимо, сидел, была чуть примята. Хромированный пепельный столик, камин в углу, наполовину пустой графин с виски. Всё это — словно в музее чужой жизни.

Её затрясло. Она едва сдержалась, чтобы не разбить чашку, не швырнуть её в стену. Сдержалась — потому что не хотела оставлять ни крошки энергии в этом месте.

В мусорном ведре обнаружила изорванной, смятое, грязное платье и использованный презерватив, на столе в прихожей – сумочку, подаренную всего лишь сутки назад Лизой. Телефон сел полностью, в кошельке, который она взяла с собой было всего 500 рублей.

Она подняла взгляд на зеркало у выхода — и отшатнулась. Оттуда на неё смотрела не она. Не Лора.

Незнакомая, измятая, с побледневшей кожей, опухшим лицом, расцарапанными щеками и воспалёнными губами. Глаза — красные, потухшие, в них не было ничего, кроме остатка ужаса.

Это была она. Но будто другая версия её самой — та, которую вывернули наизнанку: бледная, жалкая, в одном халате и чужом номере.

Совсем не похожая на ту, которая с горящими глазами два месяца назад переступила порог дома Демьяновых, достигнув своей заветной цели. Дома, похожего на другой мир, о котором сама Лора только читала в книгах и видела в сериалах – мира богатых и могущественных людей. Огромный, безупречный, точно с обложки модного журнала, дорогая одежда, машины, аксессуары, новые знакомства, новые правила. Лора тогда дышать боялась, понимая, что совершенно не подходит этому миру, стыдилась своей простой одежды, того, что толком не знает, для чего предназначены все те приборы, что лежали перед ней на первом обеде с этой семьей – благо мать в свое время рассказала ей об этикете. Этот мир роскоши и власти манил ее как огонь мотылька, вызывал любопытство, желание понять, рассмотреть, почувствовать.

Воспоминания всплыли неожиданно ярко — жарким приливом стыда и растерянности. Она вспомнила, как горели уши от неловкости, как острым уколом кольнул холодный взгляд Елены, оценивающий и отстранённый, будто сканирующий её на предмет несоответствия. Презрение, едва скрытое приличиями, и недовольство видела она в глазах этой женщины, и сердце ее упало от разочарования. А потом — спасение: спокойная, ласковая улыбка Романа Савельевича. Он смотрел без осуждения, словно видел её — настоящую. Тогда это показалось Лоре невероятным чудом.

И, конечно, Лиза. Уверенная, быстрая, с той лёгкостью, которая даётся только тем, кто родился внутри этого мира. Её рука, крепко сжавшая Лорину ладонь, потянула вверх по лестнице, прочь от скованности и тревоги. И её слова, сказанные вскользь, но с добротой: "Мама всегда такая, не обращай внимания. Главное — ты понравилась папе"....

Да... понравилась... от горечи во рту захотелось сплюнуть прямо на пол.

Внезапно ее внимание привлек пакет, стоявший почти у самого выхода. Заглянув туда она с удивлением обнаружила одежду – еще с этикетками, очень дорогую, небольшого размера, явно предназначавшуюся для нее – мягкие брюки, простая футболка. Одежда для дома, но сейчас было все равно.

Девушка быстро переоделась, не желая оставаться в этом месте ни минутой дольше необходимого, на ногах оставила гостиничные тапочки , открыла дверь и шагнула в ослепительный свет.

Снаружи оказалось жарко, по-летнему сухо и ярко. Лучи солнца больно ударили по глазам, вызвав новую, непрошеную волну слёз. Лора зажмурилась, прикрывая лицо рукой. Голова гудела, как после удара, но воздух — настоящий воздух, не кондиционированный — казался спасением.

Перед ней раскинулся небольшой дворик, огороженный аккуратным штакетником. Домик, в котором она провела ночь, оказался частью элитного комплекса — не гостиницы, а скорее закрытого загородного клуба. Всё вокруг было безупречно — дорожки из гравия, подстриженные кусты, цветущие розы вдоль изгороди, белые шезлонги у бассейна где-то вдали. Покой и тишина.

Она пошла, едва переставляя ноги, — прямо по дорожке, петлявшей между соснами. Кора деревьев была шероховатой, стволы уходили ввысь, резкий запах хвои ударил в нос — и от этого запаха ей вдруг захотелось сесть прямо здесь, у корня, и заплакать снова.

Но она продолжала идти, как заведенная кукла.

Подошла к высокому забору, оказавшись рядом с приоткрытой калиткой. Рядом — металлический щит с названием комплекса, вензелями, графиком работы и телефоном охраны. Лора даже не взглянула, а просто потянула за ручку — и вышла.

Оказавшись по ту сторону — остановилась.

Трассы видно не было. Вокруг — лишь лес и узкая просёлочная дорога, уходящая куда-то вдаль. Уединенной, спокойное место для отдыха.

Или для сокрытия улик.

На несколько секунд девушка прикрыла глаза, понимая, что сейчас пойдет неизвестно куда в гостиничных тапочках и дорогой одежде, сжимая в руках вечернюю сумочку. Но от одной мысли вернуться ее затрясло в ознобе, не смотря на жаркий день.

Тихий шорох раскрываемых ворот и колес, катящихся по гравию, заставил Лору дернуться всем телом. Она резко обернулась и с ужасом поняла, что к ней подъезжает рабочий автомобиль Демьянова.

Только невероятным усилием воли Лора заставила себя остаться на месте. Но когда тонированное стекло опустилось, она с облегчением увидела не Романа, а его водителя.

— Алора Викторовна, — вежливо поздоровался водитель, — прошу прощения, что не сразу вас увидел. Роман Савельевич приказал увезти вас домой, если вы захотите.

Лора смотрела на него молча, но у мужчины не дернулся ни один мускул на лице — Роман работал с профессионалами. Ровный тон, ровное, безучастное лицо, на котором ни грамма эмоций, хотя девушка была уверенна, что водитель прекрасно знает о том, что произошло вчера в доме Романа.

Хотелось отказаться, отшатнуться, убежать, но она заставила себя молча кивнуть и сесть в глубь черного Порше.

Машина двигалась плавно, за окнами по-прежнему тянулся редкий, пыльный лес, и каждый поворот гравийной дороги казался Лоре замкнутым кругом — как будто она ехала не прочь от того места, а всё глубже и глубже в его сердце, в его ядро, где дыхание становилось труднее, а разум — всё зыбче.

Заставила себя закрыть глаза, отрешиться от происходящего, выбросить из головы все мысли.

Главное сейчас добраться домой, туда, где она будет в безопасности, туда, где ее никто не тронет, туда, где ее ждут, пусть всего лишь серая безродная кошка вскормленная ею.

Лора не заметила как машина плавно въехала в город, промчалась по пустым улицам субботнего дня, затем свернула в знакомый квартал на окраине — туда, где, как и в десятках других провинциальных городов, раскинулись потемневшие от времени жёлтые кубики хрущевской эпохи. Трёхэтажные дома с облупленными фасадами, с подъездами, в которых пахло кошками, пылью и старостью, с хлипкими перилами и ржавыми почтовыми ящиками. Но даже в этих покосившихся домах — жизнь.

Двор, окружённый буйной зеленью — старые акации, липы, сирень, разросшиеся кусты жасмина. Здесь клумбы, посаженные руками бабушек. Крышки от унитазов, покрашенные в яркие цвета, служили бордюрами. И Лора впервые за последние сутки почувствовала: она дома.

Сколько бы не пахло здесь плесенью и котами — воздух здесь был её. Свой. Он не давил. Он не знал.

Машина остановилась у обшарпанного подъезда. Водитель, по-прежнему молчаливый, открыл ей дверь, чуть кивнув, и Лора, не глядя на него, вышла.

Не оглянувшись, зашла в подъезд, поднялась на свой третий этаж. Открыла дверь ключом и зашла домой.

А потом рухнула на колени прямо в прихожей, обняв невесть откуда взявшуюся Машку, которая точно почувствовала боль хозяйки. Зарылась лицом в теплую серую шерсть, жадно вдыхая кошачий запах и поняла, что ее трясет от накатывающей лихорадки.