5. Маленькая ложь

Заглянув в зеркало огромной ванной комнаты, Лена отшатнулась. Ее лицо — красивое, породистое, изящное, было похожим на распухший блин – красные глаза, раздраженная кожа, волосы, за ночь превратившиеся в мочалку. После разговора с отцом, в котором каждое слово, как осколок стекла, врезалось в её горло, лишая способности говорить, она ещё долго сидела на полу кабинета Романа — не в кресле, не на диване, а именно на полу, поджав под себя ноги, обхватив колени, уткнувшись в них лицом, как ребёнок, у которого отняли последнее — и плакала так, будто пыталась выплакать из себя всю боль, унижение и ту липкую, разъедающую изнутри грязь, что осела на ней после этой беседы, не оставив и тени прежней уверенности, достоинства, смысла.

Отец, впрочем, как и всегда, слово сдержал: стоило ей, пошатываясь, подняться наверх, в их с Романом спальню — в ту самую комнату, где ещё витал его запах, оставшийся на подушках и в складках покрывала, — как за закрытыми дверьми послышались приглушённые, деловые голоса, сухие команды, едва различимые шаги на паркете, скрип влажных тряпок, стук бутылок — всё это было звуками тщательно организованной чистки, не просто уборки, а ритуального стирания следов, попытки стереть саму суть случившегося, будто грязь, образовавшаяся там за один вечер, могла быть вычищена из воздуха так же легко, как из ковра.

Роман домой не приехал. Не вернулся. Не посчитал нужным. И именно это молчание — ледяное, оглушительное, тягучее, как медленно наступающая тьма — оказалось для Лены куда страшнее любых слов. Всю ночь она то засыпала, то снова просыпалась, выныривая из тяжелого сна потоком воспоминаний. Как? Как она не поняла? Не увидела в той ободранной кошке, которую Лиза притащила в дом два месяца назад, угрозу? Ведь эта Алора не понравилась ей с самого начала!

Да и как она могла понравится? Серая мышь, которая и двух слов связать не могла, тихоня, нищебродка с матерью-уборщицей в одном из отелей.

Недооценила. Не придала значение интуиции, забыла, что именно такие блохастые кошки – самые хваткие в жизни. Если уж вцеплялись в свое, то не отпускали.

Но Роман… её Роман! Мужчина с безупречным чутьём, цепкой, даже бульдожьей хваткой, всегда на несколько ходов впереди, способный разоблачить чужую игру ещё до того, как её правила будут озвучены. Он, стратег, собранный, рассудительный, почти жестокий в своём умении держать дистанцию — он поддался на эту дрянь? На эту дешёвую маску? Или, что ещё страшнее, сделал выбор осознанно — спокойно, рационально, хладнокровно, как подписывают договор, без иллюзий, без страсти, без сожаления?

Эта мысль, как змея, медленно разворачивалась в груди Лены, оставляя за собой жгучую, неутихающую боль.

Она медленно поднялась с кровати и даже не умываясь спустилась вниз. В доме, чистом и прилизанном вышколенными людьми, не осталось и следа этого проклятого праздника. И только сейчас, стоя в безупречно сервированной, но пугающе пустой столовой, Лена вдруг вспомнила: всё это произошло именно вчера, в день их годовщины. Двадцать три года. Ровно. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Двадцать три года, за которые она ни разу не усомнилась в своём выборе, ни разу не позволила себе мысли, что их семья — хоть на каплю — фальшива. Двадцать три года, в течение которых она с уверенностью, граничащей с гордостью, считала, что ей повезло: с мужем, с дочерью, с жизнью, которую они вместе выстроили до последнего винтика.

Роман, её Роман, пусть и жёсткий, пусть подчас безжалостный в делах, в семье, как она всегда верила, не был похож на её отца, чья тень лежала на каждом её детском воспоминании. Роман создавал безопасность, не разрушал её. Он строил — империю, структуру, дом. Логистическая компания, которую он основал с нуля, выросла в мощную, уважаемую сеть, один из ключевых игроков на региональном рынке перевозок. Они были уважаемыми, стабильными, влиятельными. Их дочь — гордость, умница, красавица, наследница — была, как Лене казалось, прямым доказательством правильности их союза.

Да и сама она никогда не позволяла себе быть всего лишь приложением к нему. Вместе с ним строила бизнес, не позволяла себе выйти из семейного дела. Да, он был двигателем компании, но она была его музой. Она, получившая лучшее воспитание и образование, красивая холодной, аристократической красотой, которая заставляла многих мужчин до сих пор оборачиваться ей в след.

Лена покачала головой, опираясь спинку одного из стульев, точно не могла поверить, что все это произошло именно с ней. С кем угодно, но только не с ней…

— Мам? – в столовую вошла Лиза. Неуверенно вошла, крадучись. Смотрела на мать с опаской, не понимая, в каком состоянии находится та. Лицо, так похожее на лицо отца, тоже покрасневшее от слез, а на скуле – хорошо различимое синее пятно.

— Откуда? – только и хватило сил спросить у Лены.

— Дед… — коротко ответила девушка, тяжело садясь за стол.

Лена вздохнула, но ничего не стала говорить, тем более, что одна из помогающих по хозяйству женщин занесла в столовую завтрак. Молча, с каменным лицом, точно статуя или робот, функция, не человек. Лена других в доме не терпела. Прислуга – всего лишь часть интерьера. Но впервые она вдруг задала себе вопрос, а что за мысли бродят под этой маской холодного равнодушия.

— Мама… — голос дочери, хриплый, гнусавый ворвался в мысли. – Что будет дальше, мам?

Лена поджала губы.

— Ничего…. – слово упало как камень. – Твой отец…. -от боли в груди перехватило дыхание.

— Мам! Он просто ошибся! Ошибся, мама! — внезапно горячо начала девушка. – Или она его чем-то опоила! Он ведь вчера пил много…. Я видела…. Поймала его в таком состоянии….

У Лены дернулась щека.

— И член у него встал по ошибке… — внезапно грубо выдала она дочери, которую захотелось ударить по второй щеке.

— Мама…. Ну он же…. Просто мужик… ты сама мне говорила – они примитивные. Эта шлюха…. Уверенна, мам, она опытная тварь!

— Которую ты, Лиз, притащила в наш дом! – Лене почему-то захотелось, чтобы дочери стало так же больно как ей самой.

— Мама…. Я же не знала…. Не понимала…. Она мне… — девушка вдруг прикусила губу и чуть покраснела, — она мне даже не подруга! – вдруг выпалила она.

— Что? – Лена озадачено потрясла головой. – Но… Лиза…. Вы все лето…. Были неразлучны. Ты сама мне говорила, что она – классная девушка, что…. Лиза, зачем, зачем ты вообще с ней связалась?

Лиза опустила свою белокурую голову на ладони, ее плечи затряслись в рыданиях.

— Мамочка… прости меня…. Мама…. Я… не хотела говорить…. Не думала….

Лене казалось, что ее голова вот-вот лопнет от усталости и непонимания. Весь год она слышала от дочери, какая на их курсе есть умная девушка, какая добрая и спокойная, рассудительная. С редким, чудным именем Алора. Пусть не красивая и не яркая, зато искренняя. Потом, в июне, Лиза притащила девчонку в их дом. Серая, не интересная, тихая, Алора отвечала на вопросы точно смущаясь, заливаясь краской от каждого мгновения уделенного ей внимания. Теперь Лена вспомнила отчетливо, как покраснела та от единственной улыбки Романа. Опустила глаза и робко улыбнулась ему в ответ.

Захотелось вырвать из головы эти воспоминания. Как и тот момент, когда Роман достаточно жестко пресёк попытки самой Лены вычеркнуть девушку из круга общения Лизы.

— Оставь, Лен. Девушка не глупа, — заметил он тогда, сидя за столом, когда обе уже ушли в сад. – Лизке такая подруга не помешает.

— Ром, — фыркнула Лена. – Ты на нее глянь, чему хорошему она нашу дочь научить может?

— Высшей математике, — сказал, как отрезал. – И трезвому подходу к учебе. Она лучшая на потоке, к слову….

— Лучшая? Ром, да ей Лизка с курсовой помогала….

Роман, не меняясь в лице, чуть приподнял бровь, издал короткий, глухой смешок, после чего неспешно отодвинул стул и поднялся из-за стола.

— Лена, ты серьёзно думаешь, что я не понимаю, с кем общается моя дочь?

— Но… — она попыталась вставить, не желая отпускать эту нить.

— Лена, — голос его стал ровным, сдержанным, но в этой ровности сквозила усталость — не от темы, а от неё. — То, что у девочки одежда с рынка, а её мать когда-то работала у твоего отца, ещё не делает её второсортной. Голова у неё, в отличие от многих, работает — и там, где надо.

Его раздражение этим разговором было настолько очевидно, что сама Лена продолжать больше не стала, проводив мужа, выходящего из столовой долгим взглядом. Неужели тогда не поняла, не почувствовала….

— Мама…. – Лиза подняла голову от рук. – Прости, мамочка… она действительно просчитала все мелочи… она….

— Лиза, о чем ты сейчас говоришь?

— Мам… я… я… — девушка задыхалась, и слова вырывались рваными, захлёбывающимися рыданиями. — Она… она мне поставила ультиматум… Понимаешь?

Лена моргнула, не сразу осознав смысл услышанного. Словно бы стены слегка качнулись, а воздух стал гуще.

— Что? Прости, Лиза, что ты сейчас сказала?

— Я… почти провалила логистику… — пробормотала дочь, пряча взгляд. — Не хотела тебе говорить. Стыдно было… и страшно. А она… она тогда сказала, что поможет. Сделает курсовую за меня. Но… — голос сорвался на всхлип, — только если я помогу ей устроиться на практику… у папы…

Лене показалось, что под ногами предательски качнулся пол, как на палубе в шторм. Голова загудела, кровь бросилась в виски.

— Лиза… — её голос едва слышно шевельнул тишину. — Почему… почему ты мне об этом не сказала? Почему соврала? Ты же сказала, что это ты ей помогала с курсовой!

— Потому что… ты всегда думала, что я сильная, — в голосе Лизы зазвучала горечь, будто рванула наружу старая, забытая рана. — Что я всё могу сама, должна сама… решать, вытягивать, справляться. А я… я просто не справилась. Логистика — кошмар. Преподаватель — скользкий тип, он только её и слушал. Только её уважал… Вот я и…

Лена застонала, едва сдерживая крик, вдавив кулак в рот, как будто могла сдержать боль физическим усилием. В голове — как пазл, медленно и мучительно — складывалась целостная картина: её наивная, доверчивая дочь, оказавшаяся идеальной мишенью. Та девочка — с редким именем, скромным взглядом и подчёркнутой учтивостью — выстроила ловушку искусно, профессионально. Выждала, прикинулась союзником и поймала птичку в клетку с удивительной точностью опытного игрока.

— Лиза… я…

— Мама, я думала, ей правда нужна только практика! — воскликнула дочь, захлёбываясь слезами. — Она всегда такой тихой была, скромной, вежливой… Никогда никуда не лезла! Я и подумать не могла, что она…

— Мамочка, прости меня, пожалуйста! — с криком она метнулась к Лене, уткнулась в её грудь, прильнула, как в детстве, когда боялась грозы, и рыдала всё сильнее, обмякнув в её объятиях.

— Мама! Я… я всё расскажу папе, обещаю! Он… он просто… просто… не знал! Он бы не… Мама…. Только не разводитесь!

Сердце Лены разрывалось от боли, от бессилия и от ярости, которую уже невозможно было спрятать за приличием. Она закрыла глаза, в голове же стучала одна мысль: «Ненавижу! Ненавижу! Уничтожу!».

И она сама не знала, про кого именно думает.