6 Ее глаза...

Роман медленно свернул с трассы и, подъехав к дому, остановился на почтительном расстоянии — метров за сто от ворот, оттягивая момент встречи. Сняв тёмные очки, он потер покрасневшие от усталости глаза — сухие, воспаленные после долгой бессонной ночи. Несколько секунд сидел неподвижно, погружённый в тишину, позволяя себе ту роскошь, которая давно стала недоступной в присутствии других: быть уставшим, измотанным, слабым.

Его ждал тяжелый, разрушительный разговор, оттягивать который не имело ни малейшего смысла. Он ясно осознавал, что в доме, к которому приближался, давно уже гремит гроза, и никакие слова не смогут полностью заглушить гром.

С Леной, быть может, всё ещё можно будет удержать в рамках — если, конечно, за эти два дня она смогла взять себя в руки. Тогда разговор, с вероятностью, не перейдёт в очередной яростный скандал с бесконечными упреками, истериками, обвинениями и угрозами. Впрочем, особой надежды на это Роман не питал, изучив свою жену очень хорошо.

Но с Лизой будет все намного труднее, невыносимо трудно. Его маленькая дочка вряд ли сможет спокойно принять разрушение ее незыблемого мира, понять то, что он — тоже человек, что тоже может любить и хотеть женщину.

И всё же он знал: говорить нужно. Не откладывать, не замалчивать, не надеяться, что всё уляжется само. Слишком многое уже пущено на самотёк. Слишком многое он проигнорировал, отодвинул, позволил развиваться без своего участия — будто ответственность была чем-то вторичным. Слишком много ошибок совершил, оттягивая неизбежное.

И он должен вернуться к Лоре. Но не как беглец, любовник, тот, кто живет на два мира, а как человек, решивший, наконец, разрубить один узел, прежде чем завязывать другой. Он должен был прийти к ней свободным. Ну или хотя бы — почти свободным.

Лора…

Его Алора….

Нежная, мягкая, спокойная, искренняя девочка.

Сутки назад он привез ее в безопасный, удаленный от города загородный гольф-клуб, который частично принадлежал ему самому. В машине Лора доверчиво прижималась к нему, вздрагивая от малейшего громкого звука, а он обнимал ее, целуя то в растрепанные волосы, то в горячий, горящий лихорадкой лоб. Ехали молча – все разговоры объяснения могли подождать, пока он поможет ей, облегчит боль, приведет ее в порядок, даст успокоится. Он даже но обращал внимания на собственную боль в плече, и на то, что весь рукав был залит кровью, которая начала уже засыхать, прилипая к коже.

В том, что произошло на празднике он винил только себя – никого другого: когда в его кабинете она смотрела на него так доверчиво, так нежно, с такой любовью в глазах, у него сорвало все тормоза. В одно мгновение он вдруг понял, что не хочет и не может больше ждать, что плевать он хотел на тот театр, что годами выстраивала Лена из их жизни. Запах Алоры, ее улыбка, искренняя, чуть смущенная, чуть лукавая — вот оно, то, что так давно не было в его жизни.

Уже в номере, обрабатывая ее исцарапанное, избитое лицо, он чувствовал такую нежность, что готов был зацеловать эти тонкие, принадлежащие только ему черты лица: острый носик, высокие скулы, большие синие глаза, россыпь веснушек на щеках, тонкие, такие манящие губы. Останавливало его только то, что сама девушка была в состоянии шока. Лежа рядом с ней, прижимая ее к себе, он не сдерживался, снова начал ласкать ее, отдавая все тепло, всю страсть, на которые был способен и никак не мог выбросить из головы, как её тело вздрагивало под его руками, как покорно она следовала его страсти. Ему было мучительно мало того, что случилось в кабинете — это только распалило, но не насытило. Он хотел её снова — остро, до ломоты в паху, до судорожного жара, скручивавшего низ живота тугим кольцом. Он начал ласкать эту девушку, целовал с жадностью, точно приникая к живительному источнику. Покрывал поцелуями израненное тело, стараясь подарить кусочек тепла и любви, не обращая внимания на собственное ноющее плечо. Старался быть деликатным, входил осторожно, чтобы не причинить еще большей боли, вызывая ее отклик. Чувствовал влагу ее желания и едва сдерживался, чтобы не спустить с поводка всю свою страсть. Хотел, чтобы было хорошо ей…. А потом просто лежал рядом – сытый и счастливый.

Лежал, улыбаясь в потолок, потому что, наконец-то, смог быть честен с самим собой.

Эта девушка стала его счастьем, пусть и понял он это не сразу. Не в тот день, когда Лиза привела ее в их дом, и даже не тогда, когда он, проверив ее, согласился взять на работу.

Он отчетливо помнил тот день в июне, когда жаркое южное солнце стояло в зените, заливая своими лучами город. Злой после очередных переговоров с правительством края, стараясь успокоится он вышел в небольшой парк перед офисом компании и вдруг увидел ее. Она сидела, укрывшись от зноя под колючей акацией, что-то тихо напевая себе под нос. Тоненькая, изящная, точно лесной эльф, с трогательными маленькими ушками и яркими веснушками, усыпавшими остренький носик. Обычный сарафан, простые босоножки, минимум косметики на лице. В руках – контейнер с маленькими бутербродами и бутылочка колы рядом. Роман вспомнил, что удивила его именно кола, ведь Лизка много раз кривила лицо при упоминании напитка. А тут — она, Алора, сидит под акацией с бутербродами и колой, и ей совершенно всё равно, кто и что подумает.

Лора достала бутерброд и вдруг протянула куда-то руку. Из кустов к ней вышла страшная, облезлая псина, рыжая, с короткими лапками, переваливаясь с лапы на лапу. Посмотрела на Алору карим глазом. Роман замер, ожидая, что будет дальше, а девушка, не дрогнув, не испугавшись ни вида, ни запаха, мягко позвала собаку, как будто уже знала её давно. Та подошла ближе — медленно, настороженно, втягивая воздух, обнюхивая тонкую, открыто протянутую ладонь. И спустя секунду, всё ещё с сомнением, но уже без страха, осторожно взяла угощение — аккуратно, с благородной деликатностью, не причиняя ни малейшей боли и заглотила почти не жуя.

Алора тихо засмеялась и достала очередную порцию угощения. На этот раз псина не задумывалась, заглотила бутерброд прямо из рук девушки, а после и третий. И Роман вдруг поймал себя на мысли, что такими темпами сама Лора останется без обеда. Он стоял в тени деревьев, незамеченный взглядам посторонних и улыбался, глядя как узкая ладонь без всякого страха треплет псину по загривку. И чувствовал себя странно живым, точно настоящая жизнь, полная света и тепла была здесь, а не в пафосных кабинетах власти и не в офисе его компании, и даже не в его огромном доме.

Собака внезапно насторожилась и повернула голову в его сторону. Громко тявкнула, привлекая внимание девушки к нежданному свидетелю сцены, махнула хвостом и скрылась в кустах, не доверяя еще одному человеку.

Алора слегка нахмурилась, но ее лицо тут же разгладилось – она узнала Романа. Но не выказала ни страха, ни паники, лишь чуть-чуть покраснела и робко улыбнулась. Отвела глаза, не зная, что делать.

А он уходить не хотел. Просто подошел, тихо поздоровался и сел рядом, машинально отмечая, что в контейнере остался последний бутерброд. Маленький, аккуратный, пахнущий так, что у него, с утра пившего только кофе, невольно заурчало в животе. И он вдруг покраснел как мальчишка.

Алора вытерла руки влажной салфеткой, ответив на его приветствие, но уходить тоже не спешила. Печально посмотрела вслед убежавшей собаке и вздохнула. Тень от листвы играла с лучиками света на ее лице.

Она молча протянула ему контейнер с последним бутербродом. И улыбнулась. Чуть смущенно, чуть насмешливо, с легким лукавством и искорками в глазах.

— Нет…. – покачал он головой, — это твой обед…

— Не страшно, — отозвалась она. – Простите, у вас сейчас глаза…. Голодные, – она вдруг прикусила язык.

— Понятно…. – Роман не смог не рассмеяться. – Как у этого самого пса, да?

Алора только засмеялась в ответ, становясь пунцовой.

— Вообще-то, это девочка, — заметила она, вложив контейнер в руки Романа. – И она – кормящая. Но дикая. Приманиваю ее, чтобы понять, где щенки….

Роман удивлённо посмотрел на неё — и вдруг понял, что его в который раз поразило в ней это сочетание: нежности и цели, мягкости и конкретности.

— Хочешь забрать себе? – бутерброд выглядел так аппетитно, что Роман не удержался.

— Скажу друзьям-волонтерам. Заберут в приют, постараемся пристроить…

— Так себе идея, — поморщился он. – Муниципальные приюты….

— Я не про муниципальный сейчас говорю, — улыбнулась Лора с легкой грустью. – Есть и частные, люди там животных любят….

Он молча кивнул, доедая последний кусочек и принимая у нее из рук салфетку.

— Дорогое удовольствие….

— Мы находим спонсоров, — пожала девушка плечами и протянула ему бутылку с колой. – Извините, ничего другого нет…. Я не пила еще… даже не открыла….

Роман на несколько секунд прикрыл глаза, ощущая странное чувство в груди. Эта хрупкая, едва знакомая ему девушка за десять минут умудрилась дать столько заботы, сколько он уже давно не видел. Молча взял у нее бутылочку, открыл и сделал несколько глотков, ощущая как сахар в напитке разгоняет туман усталости.

— Каждая крупная компания ведет благотворительные проекты, — закрутил крышку и посмотрел на нее. – Наша – тоже. Знаешь об этом?

— Да, — кивнула она. – Вы спонсируете конный клуб, и благодаря вам там проходят бесплатные занятия по иппотерапии для детей с ОВЗ.

Роман хмыкнул.

— Напомни, куда тебя взяли стажёром?

Теперь уже Алора слегка поморщилась.

— В отдел кадров. Я не жалуюсь, — быстро зачастила она. – Вообще-то большая удача попасть на практику к вам…. Я многому могу научиться…. И….

— Алора, — ему вдруг захотелось приложить ладонь к ее губам. Это было настолько неожиданно и странно, что он внутренне вздрогнул. — Завтра перейдешь в отдел социальных проектов.

Ее глаза засветились от радости. Засветились с такой силой, что самому Роману стало тепло, даже жарко. Всего лишь несколько мгновений позволил он себе наслаждаться этим светом, потом встал.

— Я должен тебе обед, — вдруг сказал неожиданно.

— Нет, — засмеялась она, тоже поднимаясь. – Малая цена за то, что смогу поработать по тому направлению, что мне близко.

— Рад буду, если ты найдешь себя у нас, — заметил он, понимая, что пора возвращаться.

Лора тоже это поняла и улыбнувшись, глянула на часы.

— Простите, Роман Савельевич, мне нужно дойти до почты….. пока мой обед не закончился…. — она была деликатна, давая ему пространство.

И он физически захотел пойти с ней, проводить, поговорить. Но молча кивнул и направился к офису, а с лица не сходила счастливая улыбка.

Так было всякий раз, когда он думал о ней. Даже сейчас, когда его ждал неприятный разговор, сама мысль о его девочке придавала сил. О ее глазах, о запахе ее волос – запахе роз и дегтярного мыла, который она так любила. Она злилась, и была в своем праве – он должен был сдержаться и сначала поговорить с Леной. Не должен был допустить скандала, унижения для той, которую любил. Повел себя как подлец по отношению ко всем. Но когда увидел ее на празднике – чистую, настоящую, среди всех этих фальшивых улыбок и ложных поздравлений, чуть грустную, но находящую в себе силы поздравить его жену и его самого, не смотря на свои чувства к нему…. Он понял, что больше не хочет и не может ждать. Что, если потеряет то единственное настоящее, что вдруг появилось в его жизни – будет сожалеть об этом всегда.

И пусть Лора никогда сама ничего не просила и не требовала от него, ее глаза сказали ему больше, чем сказали бы слова. Глаза и нежная, любящая улыбка.

В кабинете он лишь хотел поцеловать, сказать, что все понимает, что ее чувства обоюдные, попросить подождать пару дней. Но когда вдохнул ее аромат, когда коснулся ее губ, больше не смог сдерживать себя, не смотря на ее природную деликатность. Винил себя за это, но знал: Алора простит. Она любит его, и пусть сейчас обида и гнев за унижение от Лизы застилают ей разум, он сумеет добиться прощения. Потому что больше на их пути препятствий он не допустит.

Медленно вздохнул, и набрал телефонный номер.

Лена ответила почти сразу.

— Да…. – и судя по голосу, хриплому, холодному, злому, до конца она еще не остыла.

Роман не стал обходить углы. После двадцати четырёх лет брака с этой женщиной он слишком хорошо знал: любые дипломатические ходы будут восприняты как слабость или, хуже того, как попытка манипуляции.

— Можем поговорить?

— О чём? — пауза, короткая, но тяжелая, как удар. В этом «о чём» звучало все: презрение, усталость, вызов. — О том, как ты опозорил нас перед всеми? Как эта девка лезла к тебе, а ты повелся?

— Это не телефонный разговор, Лен, — сдержанно сказал он, глубоко вздохнув и потерев уставшие глаза. Лицо вновь застыло в маске привычного самообладания. — Я у дома. Сейчас подойду.

— Тебя не было больше суток, — бросила она с нажимом, зло, будто выплёвывая слова сквозь стиснутые зубы. — А теперь приперся? Нагулялся, сукин ты кот?

— Мне нужно забрать свои вещи, — произнёс он ровно, намеренно не реагируя на уколы. Знал этот тон слишком хорошо, знал её состояние, знал, как легко сейчас сорваться в скандал, крик, проклятия, истерику, поэтому сохранял полнейшую невозмутимость.

— Твои вещи, Рома, — протянула она с ядовитой напевностью, — на помойке. Все. И твои статуэтки, и твои удочки — там же!

Он сжал зубы, но не дал воли гневу. Лена была в своём праве, не отнять.

— Хорошо, — произнёс он всё тем же тоном, — тогда просто поговорим.

Он почти видел воочию, как краснеет его жена от ярости, как сжимает кулаки.

— Хорошо, — услышал в трубке, а после последовал отбой.