58. Боль

А потом пришла боль. Ужасная, тянущая, постоянная, она прорывалась через туман беспамятства, сквозь черноту сна. Она вкручивалась в голову стальным шилом, ломала кости, выворачивала внутренности.

Хотелось застонать — не получалось. Тело жило отдельно от разума.

Сквозь мутную пелену проступали пятна света. Белые маски склонялись над ним, чьи-то руки держали, перекладывали, фиксировали. Лица двигались, губы шевелились, но слова распадались на бессмысленные звуки, будто доносились сквозь толщу воды.

Запахи ударили резкой волной: спирт, йод, кровь. В грудь вонзался холодный воздух кислородной маски, кровь колотилась в висках.

Он хотел спросить что-то, хотя бы узнать, жив ли он, но язык был тяжелым и чужим, губы не слушались.

Боль снова накатила, рванула изнутри, и в этот миг — прохладная волна по вене, резкий свет в глаза, чужой голос совсем рядом: «Считайте до десяти…»

Он не успел. Мир распался на тысячи кусочков, а потом пришла ночь.

Ночь, полная кошмаров: боли, вины, ужаса, несбывшихся надежд, неоправданных ожиданий. Перед глазами мелькали образы, глаза, лица, события. Он точно видел свою жизнь, но лишь отдельные кадры — снова и снова.

Он тянулся к одному из них — к теплому, родному, — но тот ускользал, просачивался миражем сквозь пальцы, убегал и сменялся другими — жуткими, ненужными, обрывочными.

Слышались крики, шум толпы, звон металла — и тут же тишина, только капли падали где-то рядом. Лицо матери сменялось лицом врага, глаза любимой превращались в пустые темные провалы.

Он пытался кричать — горло сжималось, из груди вырывался только хрип. Казалось, тело приковано к камню, он лежит неподвижно, а вокруг то ли земля, то ли простыня, пропитанная холодом.

И снова — образы: взрывы фейерверков, превращающиеся в огонь, чьи-то руки — его руки — жадные, шарящие по неподвижному, одеревеневшему телу, глаза — синие, неживые, стеклянные. Все повторялось по кругу, менялось местами, дробилось, ломалось.

Он хотел остановить себя, того, другого — и не мог.

И снова и снова видел то, что совершил, точно фильм на повторе, точно заевшую пленку, которая въедалась в мозг, не давала забыть, разъедала ядом осознания собственного преступления.

А потом она ушла окончательно. Не осталась даже куклой в его руках, исчезла, испарилась, точно ее и не было никогда. Пустота и ужас затопили сознание. Хотелось кричать — он надрывал связки, срывал горло, но ее больше не было. Ни рядом, ни в мире.

Голова раскололась от боли и потери. Он открыл глаза — и понял, что лицо мокрое от слез и пота. Капли катились по щекам, падали куда-то вниз.

Тела не ощущалось. Будто оно растворилось, осталось лишь чужое дыхание в груди и тяжесть, придавившая к земле.

И снова пришла боль. Сначала тусклая, далекая — как удар молота где-то внизу, — потом все ближе, острее, пока не заполнила собой все.

Над ним склонялись смутные силуэты. Гул голосов, писк аппаратов, прохладная ладонь на лбу. Мир возвращался — вместе с болью, и с ним возвращалась неотвратимая, жестокая реальность.

Сознание вынырнуло рывком, как будто его вытолкнули на поверхность из глубокой воды. Свет больно резал глаза — слишком яркий, белый, холодный. Он моргнул, но веки были тяжелыми, как свинец.

Сначала были только звуки: равномерный писк, чужие голоса, приглушенные шаги. Потом запахи — резкий спирт, йод, больничная хлорка.

Он попытался вдохнуть глубже — грудь сжала болью, воздух вошел в легкие рывком, и в уши ворвался шорох кислородной маски.

Хотел пошевелиться — и не смог. Руки были тяжелыми, словно прикованы к постели. Тело не откликалось, нижняя половина казалась чужой, мертвой.

Мысль пронзила холодом: что со мной?

Он попробовал сосредоточиться. Шевельнулась рука, повернул голову, послал сигнал вниз. В воображении — отчетливое ощущение: стопа шевельнулась, пальцы дернулись. Но в реальности — ничего. Ни боли, ни движения, лишь тянущая тяжесть, как у камня, привязанного к телу.

Сначала он решил, что это наркоз, остаток лекарств. Так бывает: паралич, затекшие конечности. Но чем больше он пытался, тем яснее становилось: отклика нет. Ни справа, ни слева.

Внутри поднималась паника. Он снова и снова «шевелил» пальцами — в голове они двигались, но простыня на ногах оставалась неподвижной. Пустота росла и давила, как черная дыра, втягивая его внутрь.

— А, очнулся, — услышал хриплый голос справа. — Хорошо. Давно пора. Ох и заставил понервничать доктора, сынок.

— Что… — хотел спросить, закидать вопросами, но вырвался только хрип. Горло горело, язык был сухим, словно наждачка.

Женщина в маске покачала головой, поправила датчик на пальце.

— Лежи спокойно, — проверила пищащие мониторы. — Ты в больнице. После операции. Намаялись с тобой, сначала оперировали, потом у тебя сердце прихватило.

Слова долетали, как сквозь вату. Операция? Какая операция? Он пытался повернуть голову, но шея ныла, словно в нее вбили кол. В груди гудело сердце — то обрушивалось вниз, то срывалось в бешеный бег.

Он снова послал сигнал вниз, в ноги, и снова — пустота. Словно там зиял провал, которого не должно быть.

— Л... — он пытался спросить, — Где?

— Ты в больнице, — женщина дала ему воды, всего пару глотков, чтобы смягчить горло, — четыре дня назад привезли. Живого места не было. Сейчас доктор придет — все скажет. Лежи молча.

Роман закрыл веки, позволяя слезам течь по лицу. Щеки горели, виски пульсировали, а внутри поднимался холодный, вязкий страх.

Лора… что с Лорой? Ее ударили, она упала… а потом? Что было бредом, что — реальностью?

— А дочка у тебя хорошая, — услышал вдруг тихие слова медсестры и почувствовал прикосновение прохладных пальцев, осторожно стиравших слезы с его лица.

— Ли… Лиза? — выдавил он с трудом, голос был сиплым, рваным, будто не его.

— Не знаю, как зовут, — пожала женщина плечами. — Только она все четыре дня тут. Такая молодая, а сидит день и ночь. Уревелась вся, к тебе рвется.

Зачем?— в голове возник только этот вопрос.Зачем Лиза здесь?

«Девка нам должна и отработает, а тебя нам не заказывали…»— всплыли в памяти страшные слова, холодом полоснули по сердцу.

— Неееет… — губы дрогнули, он зажмурился, отвернулся к стене, чувствуя, как мокрая подушка липнет к щеке.

Не хотел больше видеть Лизу.

Никогда.

Плакал и плакал, не мог остановиться. Ног он не чувствовал.

Врач появился через пару часов — в синем халате поверх белого, в маске, с заспанным, но сосредоточенным взглядом. За ним прокатили тележку с инструментами, тихо щелкнули перчатки.

— Ну что, посмотрим, как мы тут, — произнес он буднично, словно речь шла не о переломленной жизни, а о простом осмотре.

Он привычным движением проверил пульс, коснулся лба, мельком глянул на мониторы. Затем, не предупреждая, откинул простыню.

Мир перевернулся. Вместо правой ноги — туго перебинтованная культя, короче на целую жизнь.

Роман не сразу понял, что видит. Мозг отказывался принять — глаза видели, а разум не соглашался. Секунду он еще надеялся, что ошибся, что нога скрыта, спрятана… Но пустота кричала в лицо.

И тогда закричал он. Не смотря на выдержку, на боль, на остатки сил — закричал от ужаса, захлебнулся собственным криком, сорвал горло.

Врач остался спокоен. Сложил руки на груди и ждал, пока схлынет первая волна: крик, рывки, слезы, бешенство и паника.

Только когда дыхание стало хриплым, надорванным, а голова бессильно упала на подушку, врач сказал тихо, четко, как приговор:

— Жизнь мы сохранили. Ногу — нет, Роман Савельевич, — голос врача был ровным, без паузы и жалости. — Правую пришлось ампутировать: бедренная артерия была перерезана, а коленный сустав разрушен полностью. Шансов восстановить кровоток и сохранить конечность не было.

Он сделал короткую пометку в истории болезни и продолжил, будто перечислял пункты в отчете:

— Левую ногу сохранили, но коленный сустав разбит, мы собрали его заново, сделали остеосинтез. Дальше будет долгая реабилитация, пока трудно сказать, насколько восстановится функция.

Врач поднял глаза от бумаг:

— Кроме того, переломы двух ребер слева без повреждения легкого и черепно-мозговая травма — сотрясение. Состояние тяжелое, но стабильное.

Каждое слово обрушивалось, как камень. Роман слышал сухие медицинские термины, но в ушах стучало только одно: «Ногу — нет».

Тело лихорадило, било от ужаса крупной дрожью.

Ноги больше нет. Инвалид. Навсегда.

Навсегда.

Лора… что с Лорой?

— Девушка… Алора… — выдавил он, едва ворочая языком.

Врач поднял голову от бумаг и посмотрел поверх очков. Взгляд сухой, усталый, как у человека, который слишком часто приносит плохие новости.

— В коридоре ваша дочь сидит, позвать? Других девушек нет…

Роман захлебнулся криком, завыл, как раненый зверь:

— Нет! Лора! Лора!!!

Капельница дрогнула в руке, датчики на мониторе вспыхнули тревожным писком. Медсестра метнулась к постели, прижимая его к подушке.

Инвалид.

Беспомощная вещь.

Ненужный хлам. Калека. Безногий.

Слова гремели в голове громче писка приборов, перекрывали голоса врачей. Казалось, вся палата, весь мир сузился до одного ужасающего слова:навсегда.

— Он не хочет ее видеть, похоже, — тихо заметила медсестра, поправляя датчик на груди.

Врач кивнул, собрал бумаги и без спешки направился к двери.

— Не настаивайте. Сейчас ему лучше побыть одному.

Дверь мягко закрылась. Палата снова наполнилась только писком мониторов, гулом аппаратов и тяжелым, рваным дыханием.

Роман остался наедине с болью и пустотой. С новой реальностью, в которой навсегда исчезла нога, исчезла Лора, исчез он сам — тот прежний.

Вечером его перевели в палату интенсивной терапии.

Каталка скрипела на стыках плитки, свет коридоров бил в глаза белыми полосами. Мелькали потолочные лампы, серые стены, тени людей в масках. Роман почти не различал лиц, только чувствовал, как его куда-то везут, качая из стороны в сторону, и этот ритм отзывался болью в ребрах и голове.

Палата встретила тишиной. Не такой мертвой, как в реанимации, — здесь не было бесконечного хора аппаратов, тревожных писков и постоянной беготни. Только редкое шипение кислорода, приглушенный гул кондиционера и шаги за дверью. Свет был мягче, тусклее, воздух прохладный и пах не йодом, а чем-то знакомым — влажным бельем, лекарствами.

Его переложили на кровать, подоткнули подушки, проверили капельницы. И оставили.

Рядом лежал сосед — грузный мужчина лет шестидесяти, с одутловатым лицом и слипшимися от пота волосами. Он лежал беспокойно, тяжело ворочался на простыне, которая комкалась под его телом, и постанывал то сквозь зубы, то в полный голос. Иногда вздрагивал, хватал руками воздух, будто отталкивал невидимого противника.

От него шел густой запах — смеси мочи, гнилой сладости болезни и аптечной горечи. Запах въедался в стены, в белье, в воздух палаты, и казалось, что дышать приходилось чужой мукой.

Сама палата была давящей: блеклые стены с облупившейся краской, тусклая лампа под потолком, тени от металлических кроватей. В углу гудел аппарат, мигая зеленым глазком. Где-то под потолком жужжала вентиляция, но духоты и тяжести запахов она не развеивала.

Роман отвернулся к окну — черному, как пустота в его душе. За стеклом колыхался на ветру фонарь, раскачиваясь с тяжелой неумолимостью маятника. Его свет разрезал дождь, и капли били в стекло, отбивая одну и ту же бесконечно тоскливую мелодию.

Слезы продолжали катиться из глаз, горячие, жгучие, и он не пытался их сдерживать. Они текли сами, так же неотвратимо, как дождь за окном.

А сознание уже смирялось со страшной реальностью.

Калека.

И душевно, и физически.

Никому не нужный.

Старый.

Развалившийся.

Беспомощный.

Инвалид.

Слова били гвоздями, одно за другим, вбивались в голову, в сердце, в нутро. Он повторял их про себя, и с каждым повтором мир вокруг становился все темнее, теснее, холоднее. За перегородкой стонал сосед, где-то в коридоре щелкали шаги медсестры, а он слышал только эти слова.

Он сам виновен в этом. Он сам все разрушил. Он сам все разбил. Была дочь — стала убийца. Была жена — стала кукла. Была та, кто могла принести ему свет, — и он уничтожил ее. Череда ошибок, которая закончилась здесь, на этой узкой больничной койке.

Никогда он больше не подойдет к Лоре.

Уедет.

Хоть куда — подальше отсюда.

Подальше от Лизы, которую больше не мог видеть. От боли, которая рвала грудь. От Лоры…

От ее синих глаз. От жалости в них. Или отвращения.

Этого он не перенесет.

Тело начало снова сотрясаться в ознобе. Стало холодно, невыносимо холодно. Зуб на зуб не попадал, челюсти стучали так, что отдавалось в голове. Кожа покрылась мурашками, тонкий больничный плед не спасал, лишь лип к вспотевшему телу.

Он пытался согреться, прижаться к матрасу, подтянуть к себе одеяло — и не мог. Руки были ватными, неподъемными. Кости ломило с такой силой, будто кто-то выворачивал их изнутри.

Волна боли накатывала одна за другой, накрывала с головой, не давая вдохнуть. Виски распирало, глаза горели, словно в них насыпали песка. Дышать становилось все труднее и труднее — воздух был тяжелым, вязким, каждый вдох вызывал кашель и новый приступ боли в ребрах.

Лихорадка держала его в железных тисках, и казалось, что вместе с телом горит и распадается разум.

Мысли стали спутанными – он снова погружался в собственный хаос.