60. Больничные будни

Она пришла после обеда, когда Роман снова задремал. Тенью проскользнула в палату, двигаясь мягко и тихо, точно кошка, вернувшаяся на рассвете с ночной охоты. Устало улыбнулась матери, которая так же грациозно, как и дочь, поднялась с кресла, подала той картонный стаканчик с кофе.

— Задремал, — одними губами сообщила Марина, забирая со спинки кресла сумку. – Но температуры больше нет.

Алора кивнула, подставляя щеку под поцелуй и дожидаясь, пока мама уйдет.

За ширмой всхрапнул сосед Романа, издав малоприличный звук, и тот резко раскрыл глаза.

Лора одним движением оказалась около него, положив на лоб прохладную руку.

— Лори….

— Рома….

Мир для них умер: звуки, люди, движения. Были только они, синие глаза не отпускали зеленых, в них светилась бесконечная нежность и любовь.

Роман жадно вдыхал запах роз и дегтярного мыла, запах чистоты и дома, подмечая еще один – запах его геля для душа. После тяжелых больничных запахов, ему казалось, что Лора принесла с собой дыхание самой жизни.

Она наклонилась, и ее губы нашли его губы. Роман с трудом поднял руки, дрожа от напряжения, и обнял ее, не давая отстраниться. Каждая секунда этого прикосновения причиняла боль, но он не отпускал, будто держал в руках саму реальность, единственное, что имело для него смысл.

Но она ощутила его дрожь и боль, заставила лечь, убрала руки с себя, покрывая поцелуями бледное лицо.

Ее слезы падали на его кожу — соленые, тяжелые. Он хотел поднять ладонь, стереть их, но Лора не позволила, удержала, продолжая целовать его виски, щеки, губы.

Ругалась на него и шептала: "люблю", получая в ответ только признания. Снова, снова и снова.

Время потеряло значение, они не могли оторваться друг от друга, хотя Алора полностью перехватила инициативу, не позволяя ему резких движений, предугадывая каждое его желание.

Тени на стенах стали длиннее, в палату закрались ранние осенние сумерки, а Лора смотрела на Романа и не могла насмотреться. Не могла понять, почему так долго держала в себе ту любовь, которая давно поселилась в ее сердце. Когда это чувство проросло в ней? Она не знала, да и не хотела об этом даже думать, знала только одно – рядом с этим мужчиной ее место.

А Роману казалось, что он видит сон: счастливый, прекрасный, яркий. И просыпаться он не хотел. Как боялся и засыпать, боялся проснуться утром и понять, что все это было лишь его мечтой, фантазией, иллюзией.

— Вот охальники! — раздалось вдруг возмущенно на всю палату.

Оба вздрогнули, и Лора прервала поцелуй, с трудом отрываясь от его сухих губ.

В дверях стояла пожилая санитарка с красным лицом, глаза горели праведным гневом. Она уперла руки в бока и смотрела на них так, словно застала преступников на месте злодеяния.

— Кошмар! — искренний шок звенел в голосе. — Что это творится-то, а? Извращенцы!

Роман открыл рот, уже готовый осадить тетку, но Лора вдруг расхохоталась. Звонко, весело, откинув голову назад. Хрустальный смех заполнил палату, зазвенел под потолком, перебил даже писк монитора. Она смеялась, тщетно зажимая рот рукой, смеялась до слез, никак не могла остановиться, игнорируя возмущенный взгляд санитарки и ошарашенное лицо Романа.

— Че ржешь-то?! — не выдержала та. — Я сейчас завотделением сообщу!!!

— Рома… нет, тетя Люба, — Лора пыталась отдышаться, но новый приступ смеха душил ее снова. — Вы не так поняли!

— Лор… — тихо напомнил о себе Роман.

— Рома… прости, — она утерла слезы, все еще смеясь. — Кажется, я создала тебе репутацию конченого извращенца. Я же назвалась твоей дочерью, чтобы меня к тебе в реанимацию пустили! — и снова захохотала, согнувшись пополам. — Тетя Люба, он не мой отец! Он мой…

Она осеклась и посмотрела прямо на него.

— Муж, — твердо сказал Роман. Голос дрогнул, но звучал уверенно. — Я ее муж. Мы не успели расписаться…

Глаза Алоры засияли сапфирами, и от их света ему стало жарко.

Санитарка закрыла лицо рукой.

— Придурки! — процедила она сквозь сдавленный смешок и развернулась, хлопнув дверью.

Лора смеялась, и это было лучшее, что Роман слышал за последнее время.

Она ушла вечером, после того, как ему вкололи дозу снотворного и обезболивающего. Он засыпал, а она гладила его щеки и тихо шептала:

— Мой муж…. Только мой….

— Моя жена…. Любимая моя… — глаза закрывались от лекарств, а он сопротивлялся, старался держать их открытыми.

Алора наклонилась и губами коснулась век, заставляя их закрыть, заснуть.

А утром, когда серый рассвет только скользнул по стеклу, она вернулась. Тихо вошла в палату, словно никогда и не уходила.

Уже вся больница была в курсе ее маленькой махинации, но ни один врач, ни одна медсестра не решились ничего ей сказать, как не решились и запретить ей приходить. Перед Романом была другая Лора – не нежная девочка, не добрая девушка, а женщина – в самом расцвете сил и красоты. Ни один мускул не дрогнул на точеном лице, когда врач проводил осмотр и откинул простыню, оголив забинтованные остатки его ноги. Вторая нога сохранила чувствительность, хоть и была повреждена, но врачи были уверенны — она восстановится. Во взгляде Лоры не было ни жалости, ни отвращения — только деловитое внимание и ясное понимание: то, что случилось, уже не изменить. Впереди — долгая, мучительная реабилитация, и она готова пройти ее вместе с ним.

А внутри сердце девушки обливалось кровью. Каждое слово врача резало по живому, но она слушала до конца, не перебивая, кивала, задавала точные вопросы. И лишь стискивала зубы от ужаса при мысли, насколько близко Рома, ее Рома, стоял у края пропасти.

— Завтра придет следователь, — сказала она через несколько дней, поправив его подушку и усаживая так, чтобы боль была терпимее.

Роман тяжело выдохнул. В его глазах появилась угрюмая решимость, за эти дни он успел все обдумать.

— Лора… хватит. Я понял одно: пока виновный не понесет наказания — ничего хорошего не будет. Кто бы это ни был.

Алора сжала его ладонь обеими руками. Пальцы дрожали, но взгляд оставался прямым и твердым.

— Это была Лиза, — произнесла она и не отвела глаз. – А нападавшие – приезжие из Краснодара… не местные.

Роман замер. В груди гулко стукнуло сердце, но ни удивления, ни сомнения на его лице не мелькнуло. Он лишь медленно кивнул.

— Знаю, — сказал он. — Я тоже слышал… их разговор о заказе. Сопоставить дважды два я пока еще могу.

— Ты не знаешь того, — она все таки опустила голову и покраснела, — что я видела Демина. Он приходил ко мне, когда ты был в командировке.

Роман с шумом выдохнул, но промолчал.

— Лиза видела нас в тот день…. И решила….

— Моя дочь заслуживает хорошей встряски, — только и заметил Роман, но Лора поняла, что он говорит и про нее.

— Мама долго орала на меня, что я скрыла эту встречу, — тихо призналась она, ощущая как горят от стыда уши. – Ты сердишься….

— Сержусь, — он не стал скрывать. – Сильно, Лора. На себя. Я слишком долго покрывал Лизу. Даже когда узнал, что она с тобой сделала….да, я знаю и про травлю, и про кошку…. Я просто ушел, оставил ее. А меры принять нужно было уже тогда. Сейчас покрывать ее я не стану.

— Рома… — Лора подняла на него глаза. – Когда ты…. У тебя в реанимации дважды сердце останавливалось…. И я тогда….. Рома, я поехала к отелю, где они живут. Я выследила Лизу…. Я… едва не…. Она шла по коридору… не совсем трезвая…. Они с Деминым сильно поругались, он орал так, что, наверное, слышал весь отель…. А у нее на щеке…. Ром, я думаю он врезал ей. За тебя. Но мне было не жаль. И я… едва не столкнула ее с лестницы.

Брови Романа поползли вверх – такого от своей Алоры он не ожидал.

— Что остановило? – спросил ровно.

— Ты. Подумала, что, если ты выживешь – не простишь меня.

Роман не стал спорить. Вместо слов он притянул ее к себе, обнял, прижал к груди, поцеловал в волосы, стирая этим поцелуем ее признание, обнуляя его, как будто оно никогда не прозвучало.

— Тот сукин сын, которого ты уложил, — сказала Лора чуть тише, — он уже дает признательные показания. Ром, Борис Иванович держит руку на пульсе, сам пинает следователей. Не даст замять.

— Демин постарается ее отмазать, — заметил Роман. — Он не любит мою дочь, но она носит его фамилию и его ребенка… Но не дай бог эта парочка подойдет к нам ближе, чем на тысячу километров. Алексей это знает, Лора, он звонил мне. Похоже, выходка Лизы и его повергла в шок.

— Но… что ты… — она хотела спросить, но он перебил ее с мягкой усмешкой.

— Ты сейф открывала, любимая?

— Нет… — удивленно покачала головой.

— Ну, — уголки его губ дрогнули, — значит, пару сюрпризов я тебе преподнести еще смогу.

Лора потерлась щекой о его грудь, как довольная кошка, разве что не мурлыкая от нежности.

— Лори…

— Мрррр?

— Я хочу…. Переезжай ко мне…. Даже пока я в больнице. Если тебе квартира не нравится – найдем что-то другое…. Но она ждет хозяйку.

Лора снова покраснела и спрятала лицо у него на груди. Роман почти физически почувствовал, как полыхают ее щеки.

— Рома… я…. ну пару раз я уже…. Ночевала…. У тебя.

— Понравилось?

— Очень. Диван удобный.

— Кровать в спальне лучше. Проверь сегодня ночью.

Лора снова засмеялась и осторожно, стараясь не причинить боли, поцеловала в шею. По коже Романа пробежали мурашки удовольствия. Она заметила. Поцеловала еще раз, усиливая ощущения. Роман подавил тихий вздох, ощущая и радость от ее экспериментов и приятное тепло, распространяющееся по телу, доказывающее, что он – жив.

Жив, хоть и через боль, через стиснутые зубы, пот и злость. Жив, потому что не имеет права сдаваться, когда не сдается хрупкая, маленькая женщина рядом с ним. Неделя, другая, третья…. Деревья сбросили листву, в воздухе закружили редкие снежинки, но еще чаще шли дожди, ветер с Балтики приносил солоноватый воздух. Она была рядом – приходила, когда он спал, уходила, когда засыпал.

Лора словно стала частью этого закрытого больничного мира. Она помогала не только ему — ее теплое слово, улыбка и простая человеческая поддержка становились спасением для других пациентов. Ее не пугали ни запахи лекарств и чужого страдания, ни вид открытых ран, ни грубые, раздраженные слова людей, измученных болью. Только теперь Роман видел ее такой, какой знали раньше лишь самые близкие друзья и сотрудники приюта: Алора раскрывалась перед ним с неожиданной стороны, спокойной, сильной, стойкой.

Были моменты, когда они хохотали до слез – например, когда отвозя его в душ, она поскользнулась на мокром кафеле и рухнула прямо в лужу воды – больничная душевая давно не знала ремонта. Мокрая, рассерженная, фыркающая и шипящая, она выглядела одновременно и комично и трогательно. Или когда она, под курткой на пару часов принесла ему Лоло – кошечка сразу же забралась под одеяло и прижалась к хозяину – вот и говорите после этого, что это гордые и независимые существа. Лору не выдал никто: ни медсестра, пришедшая делать укол, ни сосед по палате, который только покачал головой, пряча усталую улыбку, ни охранник при входе, который просто отвел глаза.

Были и другие моменты, когда оба едва не плакали. Когда Романа мучили фантомные боли, доводившие до исступления. Когда он впервые упал, пытаясь переодеться, и не смог подняться без посторонней помощи. Когда в приступе бессильной ярости разбил телефон о пол, лишь потому что осознал — он больше не тот, каким был раньше, и многое ему теперь недоступно.

Лора была рядом: гладила вторую ногу, стараясь переключить его внимание с той, которой больше не было, укладывала в постель, помогала переодеваться, растирала занемевшие от долгой неподвижности плечи и спину, внимательно следуя указаниям врачей. Молча собрала остатки разбитого телефона и вышла из палаты. Роман чуть не взвыл, проклиная себя. А она вернулась через два часа, купила новый телефон и принесла ему вместе с ноутбуком и кучей поручений от его начальства как в Латвии, так и Калининградском офисе. Не дала сидеть без дела, заставила начать работать снова – Романа заждались в компании. Ему стало стыдно, настолько стыдно перед ней, что он запретил себе жалость раз и навсегда. Но Лора и тут его остановила. Говорили весь вечер и половину ночи, раскрывая друг перед другом страхи и неуверенность.

Борис Иванович приходил два-три раза в неделю, приносил сплетни и новости, его дочка, Варя, забегала к Лоре почти каждый день, притаскивая пирожки и булочки, которые пекла ее мать. Обе много общались, Лора стала видеть в юной девушке почти что приятельницу. Марина периодически подменяла дочь в больнице, давая той возможность отдохнуть и привести в порядок дела. Сначала Роман протестовал, однако понял, что Лора боится. Банально боится оставить его одного и гораздо спокойнее, если за ним присматривает ее мать. А та спуску ему не давала, много нового в свой адрес он узнал от Марины Ильиничны.

Пришла и Амалия Львовна. Вплыла в палату с королевским видом и тут же отчитала заведующего отделением за паутину в углах и неприятный запах в коридоре.

Тот только открыл рот от изумления, пытаясь найти достойный ответ, как женщина, с королевской грацией подняв одну ручку, изящно махнула в сторону выхода.

— А теперь можете быть свободны, молодой человек, — отпустила его и тот молча послушался. – А вам, Ромочка, я принесла пирожки. Сейчас вам нужен покой и хорошее питание.

Роман молча взял принесенный подарок.

— Знаю я как тут кормят, — повела носом женщина, — вы кушайте, кушайте…

Роман посмотрел на Лору, та, едва сдерживая смех, едва заметно покачала головой.

— Не надо…. – прочитал он по губам. – Не пробуй….

И откусил кусочек под пронзительным взглядом Амалии.

Прожевал.

Проглотил.

Что ж…. теперь ему стало понятно, кто научил Лору варить ему убойный кофе, от которого он загибался пол года.

Доел пирожок. Мужественно.

— Амалия Львовна, я тоже голодная, — жалобно простонала Лора, глядя на Романа сквозь слезы и смех, протянув руки к его пакету.

— Деточка, тебе я тоже напекла, держи, — та извлекла из сумки еще один пакетик.

От смеха лег уже Роман.

Плача жевала Лора.

Потом оба долгое время провели в другом месте, и молча боялись посмотреть друг на друга, сгорая от стыда и смущения.

— Мда…— Алора поправила одеяло и присела на кресло, поджимая ноги к животу, — она потрясающая женщина, но готовит…. Как Ганнибал Лектор.

— Ну… — желудок Романа издал подтверждающий звук, — тот хотя бы делал это вкусно. Просто ингредиенты были… неподходящими.

— Да боже мой… — Лора снова выбежала из палаты, прижимая руки к животу.