Глава 1
Полковой лазарет 129-го пехотного Бессарабского полка, юго-восточнее Перемышля, Галиция, 14 октября 1914 года, по старому стилю.
Первым пришёл запах.
Карболка, йод, и ещё что-то сладковатое, тяжёлое, чего я старательно не хотел опознавать, хотя опознал сразу. Так пахнет засохшая кровь, когда её много и когда она не вчерашняя.
Я открыл глаза. Надо мной провисал брезентовый потолок, тёмный по швам от сырости, с одним рыжим пятном ближе к середине. Пятно казалось то ли следом от примуса, то ли ржавчиной, то ли чем-то третьим, о чём думать не хотелось. За брезентом шёл дождь: мелкий, нудный, осенний, с коротким стуком капель по чему-то жестяному снаружи. А поверх дождя, за пределами брезента и дождя, тянулся ровный гул.
Канонада. Я лежал и слушал её минуты полторы, прежде чем сообразил, что так звучит артиллерия, и что нахожусь я не дома.
Последнее, что я помнил отчётливо, была библиотека на Моховой, апрель, открытое окно, запах тополиной почки и разлитого на столе эспрессо. Я сидел над статьёй Келлера о финансах Тевтонского ордена накануне Грюнвальда, и мне хотелось курить, хотя я не курил три года. Я встал, чтобы налить ещё кофе. Потом была лестница. Потом темно.
А потом вот это.
Я медленно приподнял правую руку, чтобы потрогать лицо, и рука меня не послушалась. То есть послушалась, но как чужая: движение прошло с опозданием на долю секунды, запястье показалось тоньше, чем должно быть, а кожа тыльной стороны ладони была загорелая, обветренная, в цыпках, с какой-то свежей царапиной у основания большого пальца. Рука чужая. Я лежал и смотрел на неё секунд десять, на эту не мою руку, поднятую над моим же лицом. Суставы пальцев выглядели иначе. Ногти были коротко и неровно обгрызены, а я никогда в жизни не грыз ногти. На безымянном пальце тянулась желтоватая полоска, как от давно снятого кольца, хотя этот палец не носил кольца ни разу.
Я опустил руку себе на лицо. Лицо тоже оказалось не моим. Не то чтобы я часто ощупывал собственную челюсть, но всё-таки прожил с ней двадцать девять лет и примерно представлял, как она устроена. Скулы сидели выше и выступали сильнее. Подбородок уже. На верхней губе торчали короткие жёсткие усы, от которых я немедленно, рефлекторно и совершенно бесполезно попытался избавиться, проведя по ним пальцами. Усы остались на месте. А у правого виска, ближе к волосам, тянулась свежая повязка, перехваченная бинтом вокруг головы. Под повязкой тупо, глухо, на одной ноте ныло.
Я сжал веки до искр, разжал. Брезент, дождь, канонада, карболка, не моя рука, не моё лицо, не мой висок, в котором ноет.
Где-то справа скрипнула койка. Слева бормотал во сне кто-то невнятный, с подвывом. Ещё дальше, за пределами палатки, гортанно и сердито спорили по-русски два голоса, и один из них несколько раз назвал второго «господин фельдшер». Не «товарищ», не «гражданин», а «господин», с той узнаваемой интонацией, которую я слышал только в кино и в записях хора Жарова.
Я лежал и думал отчётливо одно. Мне двадцать девять лет, меня зовут Глеб Сергеевич Бирюков, я медиевист, диссертация «Тевтонский орден в Прибалтике: экономика и военная организация в XIV веке» написана, но не допущена к защите, поскольку Николай Борисович ушёл на пенсию, а новый руководитель, Абрамов, темы не взял. Я работаю экскурсоводом в Историческом музее на Красной площади. Живу в Москве, в съёмной однушке в Печатниках. Я реконструктор, бьюсь за тевтонцев, на последнем Грюнвальде в тринадцатом году получил по шлему так, что неделю видел две луны вместо одной. Я живу в две тысячи двадцать четвёртом году. Сегодня апрель. Я иду за кофе.
И, значит, всё, что вокруг, это сон.
Я произнёс это про себя ровно, профессорским голосом — тем, каким в аудитории говорят «посмотрите, пожалуйста, на схему»: вежливо, отстранённо, с полной уверенностью, что сейчас все посмотрят. Сон. Галлюцинация после удара о ступеньки. Больница в Москве. Через минуту я открою глаза уже по-настоящему, увижу белый потолок, капельницу и дежурную медсестру, которая спросит «очнулись?», и всё войдёт в норму.
Я открыл глаза по-настоящему. Брезент.
Хорошо, проговорил я сам себе. Если это и сон, то подробный. Слишком подробный. Мне часто снилась библиотека. Мне иногда, после долгого пива, снился Танненберг, из которого я так и не вышел без царапин. Один раз, после недельной работы над источниками, приснилось даже, что я допрашиваю пленного жмудина на латыни, а он упорно отвечает на прусском, и во сне получалось смешно. Но запах карболки, провисший брезент и конкретная тупая ноющая боль под повязкой на сон не похожи. Слишком точно.
Я медленно поднял руку. Ту же, не мою. Руку студента, судя по кожному рельефу, по ладони, которая выглядела солдатской, недавно выросшей, а не моей, многолетне дрессированной на рукояти поллэкса и полуторного меча. У меня на запястье, на внутренней стороне, был тонкий белый шрам от плохо заточенного тренировочного тесака, оставленный три года назад в клубе. Шрама не оказалось. Кожа чистая.
Я лежал, не дыша, и считал.
В нормальной жизни считают до десяти, чтобы успокоиться. Мне этого обычно не хватало. Я считал до ста, на чешском: йедна, два, три, чтири, пят, шест. У меня это осталось с тринадцатого года, со Златой Праги, с первого большого турнира, где я проиграл первый же бой и так бесился, что пришлось считать на чужом языке, чтобы не материться на своём.
Сейчас я дошёл до семнадцати, пошевелил пальцами не моей руки и, не размыкая глаз, произнёс в брезентовый потолок, очень ровно:
— Это не смешно.
Голос у меня оказался чужой: ниже, мягче, чуть звонче, с тем шелестом, который бывает у людей, которые недавно много кричали или долго молчали. Молодой голос. Такой, каким говорят лет в двадцать три, а не в двадцать девять, особенно если в двадцать девять ты третий год ведёшь экскурсии по пять часов подряд и связки у тебя уже сорвала профессия.
— Это совсем не смешно, — повторил я вслух, просто чтобы послушать.
Зашуршало рядом.
— Ваше благородие?
Голос мужской, немолодой, чуть испуганный, но в глубине этого испуга угадывалось что-то профессиональное: так боятся люди, для которых страх бывает частью работы. Я повернул голову осторожно, как поворачивают голову, когда в ней живёт зверёк и спит, а если проснётся, укусит. Справа от койки, на низком табурете, сидел мужик.
Мужик, не солдат, не денщик, не ординарец, хотя подробности одежды утверждали обратное. Серая шинель не по росту, расстёгнутая сверху, из-под неё виднелась гимнастёрка с двумя пуговицами у горла. На плече белый простой погон без единого знака. Нижнечинский. На полу, между сапогами, стоял медный чайник в коричневых разводах накипи. На коленях лежала моя шинель. Точнее, шинель Мезенцева. Точнее, не знаю чья, но лежала она у этого мужика на коленях, и он её зашивал.
Я успел увидеть иголку, уходящую под чёрный драп. Увидел его руки, большие, в жёлтых мозолях, с потрескавшимися ногтями. Бороду, рыжеватую с проседью, неухоженную, торчащую. Лицо, круглое, обветренное, с мелкими белыми морщинами у глаз — от долгого прищура на солнце. Нос картошкой, по нему, поперёк, шла тонкая белая полоска давнего шрама.
А потом он увидел, что я на него гляжу, и засуетился.
— Сергей Николаич, батюшка! — он быстро отложил иголку, перекрестился одними пальцами и чуть привстал с табурета. — Очнулись! Я ж докладал доктору, что вы, даст Бог, к вечеру очнётесь, а они не верят, они, стало быть, говорят: контузия. Я говорю: какая такая контузия, ежели барин у меня крепкий, ежели барин под Карпатами сухари ел и не жаловался, а они…
Он говорил быстро, торопливым, смазанным говорком с юга, с лёгким оканьем, с цоканьем на «ч», с тем добавлением «же» после первого слова, которое выдаёт человека с Орловщины или из-под Тулы. Говорил и одновременно, не думая, складывал мою шинель, разглаживал её по коленям, потом клал на табурет, потом брал обратно. Руки у него не умели быть без дела.
Сергей Николаич, батюшка.
Я прикрыл веки и проговорил самому себе: всё. Всё, Глеб. Всё, старик. Дыши медленно. Не ори. Не хватайся за горло. Не дёргайся. Ты в полковом лазарете. Ты прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев. Имя ты услышал только что, но тело, видимо, на него откликается. Рядом сидит твой, его, чей-то денщик. Он тебя узнаёт. Он знает тебя как Сергея Николаевича. Про Глеба он не знает ничего. И не должен узнать ни при какой обстановке, поскольку я не сошёл с ума. А раз не сошёл, значит, угодил сюда всерьёз.
Я заставил веки подняться, растянул губы во что-то вроде улыбки и произнёс медленно, стараясь говорить низко, тем голосом, каким говорят с повязкой на виске:
— Здравствуй.
Мужик моргнул. Улыбка у него тоже не получилась, но получилось что-то такое круглое, тёплое, домашнее, от чего у меня внутри на долю секунды стало легче и гораздо хуже одновременно.
— Здравствуйте, барин. Слава Те, Господи, — он опять торопливо перекрестился, теперь трижды, мелко, одними пальцами. — Я уж думал, поминать придётся. А вы вон глазки открыли.
— Давно я тут?
— Трое суток, Сергей Николаич. Третья ночь пошла. Вас с самой Баромыи везли, там было… — он замолчал, пожевал губами, как жуют ненужное слово. — Там было нехорошо, барин. Я вам потом расскажу, как поправитесь. Сейчас вам говорить много нельзя, доктор сказал.
Я слушал его и запоминал. Имя: Сергей Николаевич. Звание: барин, то есть офицерское, из контекста можно предположить обращение «ваше благородие», а значит низший офицерский чин. Прапорщик, подпоручик, поручик. Где находимся: привезли с некого Баромыи, трое суток назад. Сейчас полковой лазарет, судя по размеру палатки и по одиночному фельдшеру за стеной, то есть не дивизионный и тем более не госпиталь. Дождь. Канонада. Осень. Если контекст исторический, а не какой-то совсем уж литературный, то середина четырнадцатого года и позже. Денщик: крестьянского происхождения, немолод, видимо, из запасных. Возраст на глаз под пятьдесят.
Человек, сидящий рядом, ждал. Ждал, когда я снова заговорю. Ждал с тревогой и с надеждой, с тем конкретным, ежедневным ожиданием, с которым ждут, что барин наконец узнает, наконец скажет что-нибудь привычное, наконец окажется прежним.
Я открыл рот и произнёс первое, что пришло в голову. Вышло хуже всего, поскольку вырвалось рефлекторно:
— Фёдор…
— Тихонович, барин, Тихонович, — он просиял и заговорил торопливо, с облегчением. — Я Фёдор Тихонович, вы ж помните. А я уж думал, память у вас отшибло совсем. Доктор сказал, такое бывает. Говорит, не спрашивайте ничего, что он помнит, а что нет, а он сам всё постепенно сообразит.
Я не знал, откуда знал, что его зовут Фёдор. Видимо, оттуда же, откуда знал имя и отчество Мезенцева. Видимо, тело само в этой части помнило. Хорошо и плохо одновременно: какой-то шанс сойти за своего у меня появлялся, но тело помнило далеко не всё, и в любую секунду могло не вспомнить главного.
Я облизал губы. Во рту пересохло. Фёдор Тихонович немедленно, не дожидаясь просьбы, протянул мне жестяную кружку с водой. Я попробовал взять её сам, не получилось: рука дрожала, как чужая. Он придержал мою голову, и я сделал два глотка. Вода была тёплая, с железным привкусом.
— Потихоньку, батюшка. Доктор сказал, много нельзя.
Я откинулся на подушку, плоскую, в жёстком сером наперевернике, и попытался собрать в одну картинку всё, что у меня теперь имелось.
Во-первых, тело. Молодое, чужое, мужское, с контузией и повязкой на правом виске. С какими-то рефлексами и смутными знаниями, которыми оно пользуется без моего участия, вроде имени денщика. Во-вторых, сам денщик, Фёдор Тихонович, крестьянин, немолодой, приставленный то ли ко мне, то ли к Мезенцеву как ординарец. Обращается «барин», «ваше благородие», «батюшка». Верит. Полагается. Узнаёт в лицо. В-третьих, палатка, брезент, полевой лазарет. В-четвёртых, канонада в версте или двух к западу, судя по задержке звука и его приглушённому, гудящему тону: не близко, не далеко, методичный работающий огонь. В-пятых, дождь, холод, серая шинель и погон, которого я с этой койки не видел, а увидеть надо было срочно. Звёздочки и просветы на погоне позволяли понять хоть что-то без расспросов. Систему офицерских чинов Императорской армии я знал: плохо, школьно, но достаточно, чтобы по погону угадать, кем прохожу по здешней ведомости.
Фёдор Тихонович всё ещё стоял рядом, ждал распоряжений, готовый в любую секунду броситься за доктором, за чаем, за свечой, за чем угодно.
— Дай шинель, — попросил я. — Посмотреть.
Он удивился, но послушался. Подал шинель, осторожно, двумя руками, как подают то, что дорого, то, что надо беречь.
Я развернул шинель на себе, на груди, и впервые посмотрел на погон. Простой, из серого сукна. Один просвет, одна звёздочка, маленькая, металлическая, потемневшая, с шершавинкой по краю. Просвет цвета приборного сукна, что-то тёмно-синее с красным кантом. Я зажмурился, вспоминая, что у меня когда-то читано в одной старой и плохой статье об униформистике. Один просвет и одна звёздочка означают прапорщика.
Самый младший офицерский чин Русской императорской армии. В военное время производили из вольноопределяющихся и студентов за несколько ускоренных курсов. Крупную войну Россия в этот период вела одну, Первую мировую, с августа четырнадцатого. По старому стилю сейчас, значит, сентябрь, октябрь или начало ноября четырнадцатого, если Галиция ещё идёт; если позже, Карпаты, зима; если ещё позже, значит, у меня впереди ещё хуже.
Сухость во рту стала ещё суше. Я медленно положил шинель рядом.
Прапорщик. Галиция. Октябрь. Четырнадцатый год.
Карпаты впереди. Перемышль впереди. Горлицкий прорыв впереди. Великое отступление впереди. Февраль, отречение, Октябрь, Брест — всё впереди.
Я, который помнил три даты из школьного учебника и обзывал эту войну «ну, было что-то между Наполеоном и Лениным», теперь в ней лежал.
И впереди у меня оказалось ровно одно надёжное, проверенное, невозможное к обходу. Я находился внутри самого кровавого периода в истории этой страны со времён Смуты, и пока я в теле прапорщика Мезенцева, статистика ко мне недобра.
В углу негромко зашипела спиртовка — Фёдор Тихонович поднёс к фитилю спичку, прикрыл ладонью от сквозняка, подождал, пока огонёк перестанет метаться, и только после этого водрузил на таганок чайник. Обыденные, спокойные движения. Мир на этих движениях, собственно, и держался.
Средняя продолжительность жизни младшего офицера на русском фронте Первой мировой колебалась, если я правильно помнил цифру из случайной научпоп-лекции, между двумя и шестью месяцами. Прапорщик, младший из младших, расходный материал. Его дело ходить первым и падать первым.
Я тихо, одними губами, выговорил:
— Господи.
И тут же, сам от себя не ожидая, так же тихо:
— Ну хотя бы Грюнвальд.
Произнёс это не вслух или вслух, но шёпотом, сам не понял. Фёдор Тихонович не услышал или сделал вид, что не услышал. Он деловито пристраивал чайник к самодельной жестяной спиртовке в углу, и мне на секунду стало хорошо оттого, что он спокойно делает обыденное. Пока денщик заваривает чай, мир по какому-то одному узкому, но мощному основанию стоит.
Грюнвальд был пятнадцатого июля тысяча четыреста десятого года. Пятьсот четыре года назад. С половиной. Я знал про эту битву всё, что можно было знать: имена ключевых хоругвей, состав польско-литовско-русского войска, спор о численности, роль татарской конницы, гибель великого магистра Ульриха фон Юнгингена и шестидесяти комтуров, положение Смоленской хоругви, которая сдержала правое крыло. Почему Орден проиграл битву не из-за меньшего войска, а из-за плохой разведки и самонадеянности. Я писал об этой битве главу диссертации. Я бился на её реконструкции. У меня до сих пор на левом предплечье жил синяк от тевтонского двуручника, которым меня приложили под Танненбергом в тринадцатом.
Про Первую мировую я знал три даты, один факт и одну фамилию. Брусиловский прорыв, шестнадцатый год. Отречение, семнадцатый. Распутин, убит когда-то тогда же. Прекрасный набор для человека, которому в этой войне жить.
— Фёдор Тихонович, — спросил я, стараясь держать голос ровно. — Какое сегодня число?
Он замер над чайником, повернулся. Взглянул на меня внимательно. Слишком внимательно, и я по этому взгляду понял, что задал неправильный вопрос, но понял с опозданием.
— Четырнадцатое октября, Сергей Николаич. Вторник. По нашему.
— Год.
Он снова взглянул, теперь уже без внимательности, а с прямой тихой болью. Перекрестился в третий или четвёртый раз за последние десять минут. Заговорил совсем мягко:
— Девятьсот четырнадцатый, батюшка. Война идёт, Сергей Николаич. Третий месяц, как мы на ней. Вы память нагулять успеете ещё, вы не волнуйтесь.
Я снова закрыл глаза. Четырнадцатое октября одна тысяча девятьсот четырнадцатого года по старому стилю. Прапорщик пехотного полка в Галиции. Контужен, в лазарете. Денщик Фёдор Тихонович, крестьянин, с окающим говорком, верит в меня и готов ждать, пока я нагуляю память.
В этом месте, я помнил, полагается либо истерика, либо обморок, либо что-то героическое, вроде «ну хорошо, раз так, то я спасу Россию». В кино так бывает. Мне же хотелось спать. Хотелось так сильно, будто кто-то держал меня за затылок и тянул назад в подушку. Под повязкой заныло чуть сильнее. Я подумал: если это сон, то сон о Мезенцеве. А если попадание, у меня есть, с округлением вверх, тридцать месяцев до того, как империя развалится. А если я сдохну до Карпат, то не будет никаких тридцати месяцев и никаких вопросов.
— Фёдор Тихонович, — обратился я к денщику.
— Да, барин.
— Ты… — я поискал безопасное слово и не нашёл. — Ты давно при мне?
Он подумал. Без обиды, без удивления, без жалости. Подумал, как думают о вопросе, на который ответ очевиден, но которого, раз спрашивают, всё-таки ждут.
— С Одессы, батюшка. С августа. Как в полк пришли. Я ж был при ротном, при ихнем благородии штабс-капитане Ржевском, а он мне и говорит: Фёдор, возьми молодого прапорщика, ты старый, ты справишься, а то пропадёт. Я и взял. Уж не знаю, справился ли, — он опять тихо усмехнулся в бороду, и я впервые заметил, что бороду он пропускает пальцами сверху вниз, одним и тем же жестом, как гладят собаку по хребту. — Вы не сомневайтесь, Сергей Николаич. Доктор всё доложил. Память к вам вернётся, только подождать. А я вас не оставлю.
— Ржевский. — Я произнёс фамилию медленно, пробуя на вкус. — Штабс-капитан Ржевский.
— Ротный наш, Сергей Николаич. Вы ж его знаете.
— Конечно, — подтвердил я. — Конечно.
Штабс-капитан Ржевский. Ротный командир. Живой. Сидит сейчас где-то в двух верстах отсюда, в окопе или в блиндаже, под тем самым методичным дождём и той самой методичной канонадой, пишет рапорт или ест кашу или спит. Он мой непосредственный начальник. Он думает, что я — это Мезенцев, который был на пятом курсе юрфака в Москве, ушёл вольноопёром, за два месяца произведён в прапорщики и приписан к его роте в конце августа. Он приказал Фёдору Тихоновичу взять надо мной шефство. Видимо, Мезенцев был таким, что за ним нужно было присматривать, чтобы не пропал.
Не то чтобы это обещало что-то доброе.
Но зацепка у меня появилась. Имя, звание, должность, приказ. Фёдор Тихонович при барине с августа, сейчас середина октября. Сорок с лишним дней. За сорок дней между денщиком и прапорщиком складывается какой-то быт, какие-то мелкие привычки, какие-то слова, которых мне неоткуда взять. Значит, мне надо либо осторожно спрашивать, либо осторожно молчать.
— Фёдор Тихонович, — я помедлил, уже понимая, что буду говорить много и осторожно. — Мне тут, правду сказать, многое… путается. Доктор прав. Ты, если я глупость спрошу или забуду, не серчай, ладно?
— Ой, барин, — он покачал головой, и в этом движении столько оказалось домашнего, что я на секунду снова забыл, где нахожусь. — Да какая может быть сердитость. У меня у брата в деревне в девятьсот седьмом на голову бревно упало, так он потом три месяца свою жену «маменькой» называл и ничего, поправился. Вы у меня крепче брата будете. Вы чайку попейте сперва. У меня с мятой. Я у хохлов в деревне выменял вчера, они мяты сушёной много собирают.
Он зашевелился у спиртовки.
У меня в голове отчётливо, строкой за строкой, проступила хроника Петра из Дусбурга, «Chronicon terrae Prussiae», открытая в моей глебовской памяти где-то в районе сто восемьдесят первой страницы, где описывалось, как брат-рыцарь Генрих фон Плоцк, раненый в сшибке с пруссами в 1326 году, был отнесён в замок Кёнигсберг, и о нём «пеклась монахиня Гертруда с великим тщанием».
Разница, подумал я, была только в том, что сейчас обо мне пёкся Фёдор Тихонович. И что между мной и Генрихом фон Плоцком лежало ровно пятьсот восемьдесят восемь лет.
Грязь снаружи, брезент, канонада, дождь, карболка, тёплый жестяной чайник, денщик с мятой, выменянной у хохлов в деревне. Четырнадцатое октября одна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев.
Хрен.
Я этого не произнёс — выговорил про себя, беззвучно и отчётливо, тем коротким, кислым, русским словом, которое вмещает всё — когда не осталось ни сил, ни иллюзий, ни приличных слов, ни даже матерных.
Следующие полчаса, если считать по плеску дождя и по жестяным стенкам чайника, Фёдор Тихонович хозяйствовал.
Заварил мяту, сходил за фельдшером, вернулся с мокрой шинелью и без фельдшера, сообщил, что господин фельдшер сейчас в операционной и «уж доктор сами придут, как освободятся». Поправил на мне одеяло. Наведался в угол, где на гвозде висела моя полевая сумка, и извлёк из неё что-то завёрнутое в платок.
— Я вот, батюшка. Тут при вас, когда везли, было. Я прибрал. Мало ли.
Он положил свёрток на одеяло возле моей руки и отошёл к чайнику, из деликатности, чтобы я мог смотреть один.
Я развернул платок. Кожаный бумажник, тонкий, потёртый, с клапаном. Серебряные часы-луковица на коротком шнурке, одна стрелка погнута. Простой медный крестик на грязном шёлковом шнурке. Маленькая фотография в жестяной рамке.
Сначала фотография. Пожилой худой мужчина с узкими усами, в форменном сюртуке с двумя орденами, сидит на венском стуле, вытянув прямую спину. Рядом стоит женщина в тёмном высоко застёгнутом платье, с гладко зачёсанными волосами, с мелкими круглыми серёжками. За ними, за их спинами, бледное пятно провинциального фотоателье с нарисованной колонной. У мужчины серые глаза. У женщины серые глаза. На тыльной стороне, плотным, бисерным, наклонным почерком: «Николай Павлович и Мария Димитриевна. Калуга, мая 1907 года».
Отец и мать. Мои, то есть Мезенцева. Калуга, семь лет назад. У обоих серые глаза. Стало быть, и у меня теперь серые.
Я отложил фотографию на край одеяла осторожно, как хрупкое, и взялся за бумажник. Внутри оказались бумаги. Увольнительная записка на имя прапорщика С. Н. Мезенцева, сроком на три дня, от третьего октября, подписанная штабс-капитаном Ржевским, с припиской «для поездки в г. Перемышль по служебной надобности». Служебный конверт, вскрытый, из штаба дивизии, с печатью, адресованный «в 129-й пехотный Бессарабский полк, 4-й роте, прапорщику С. Н. Мезенцеву», содержимое отсутствует. Три рубля серебром одной монетой и ещё четыре рубля ассигнациями, плотно сложенными вдвое. Карандашный огрызок. Сложенный листок тонкой бумаги.
Я развернул листок. Косой, аккуратный, гимназический почерк. Никаких поправок. Как пишут, когда уже пять раз переписали начисто.
'Сергунька мой,
получил твоё письмо от 14 сентября. Очень рад, что ты жив и что попал в приличный полк. Здесь, в Калуге, живём как умеем. Отцу Василию делали операцию в Москве, вернулся, слава Богу, на ногах. Мария Антоновна кланяется. Летом яблок было мало, но сколько есть, засушили.
Я знаю, что ты не хотел этой службы. Знаю и другое: при том нашем с тобой в августе разговоре я сказал тебе много лишнего. Прости меня, сын. Я был напуган, а ты, как всегда, благородно промолчал. Письмо об этом не пишут, но если не напишу сейчас, могу уже не успеть. Наше поколение ещё помнит Севастополь, и я знаю, что война берёт из семьи не всегда того, кого ждёшь.
Книги твои я перенёс в мой кабинет, в ту секцию, что ближе к окну. Каждый вечер вытираю с них пыль. Ту бумагу про Вобана, что ты не успел переписать, я переписал своей рукой и положил в верхний ящик стола. Когда вернёшься, посмотришь, годится ли. Признаться, я мало что в ней понял, но почерк у меня пока твёрже твоего.
Держись, Серёжа. Пиши, когда можешь. Поклон от всех калужских.
Обнимаю тебя. Твой отец, Н. Мезенцев.
Калуга, 28 сентября 1914 года'.
Я сидел с этим листком в руке, может быть, минуту. Может быть, две. Снаружи по-прежнему моросил дождь, внутри по-прежнему звякал чайник, Фёдор Тихонович деликатно возился с заваркой, и в воздухе стоял запах карболки, йода и чужой, только начавшейся для меня сушёной мяты.
Николай Павлович Мезенцев, мой отец, которого я в глаза не видел, сидел сейчас в Калуге, в кабинете с книгами у окна, и каждый вечер вытирал пыль с книг сына, который уже не его.
«Бумагу про Вобана я переписал своей рукой».
Маркиз Себастьен Ле Претр де Вобан, маршал Франции, XVII век, автор системной теории бастионной фортификации. Прапорщик-юрист с пятого курса Московского университета мог писать про Вобана только в одном случае: если в свободное от юриспруденции время интересовался военной историей. Курсовая, вероятно. Или просто выписки для себя. Значит, Мезенцев читал Вобана. Мезенцев, тихий книжный студент-юрист из калужской дворянской семьи, до того, как его мобилизовали, читал Вобана.
Я тихо засмеялся. Не смех счастливого человека, а сухой, короткий, одногортанный, которым реагируют, когда вселенная слишком уж старательно что-то подчёркивает. Смех глебовский, не мезенцевский, и я немедленно оборвал его, поскольку Фёдор Тихонович уже оборачивался.
— Барин, вам плохо?
— Нет. — Я сглотнул. — Нет, Фёдор Тихонович. Просто… вспомнилось кое-что.
— Это хорошо, барин, что вспомнилось, — он подошёл ближе, заглянул в моё лицо с тем крестьянским, аккуратным, хитроватым вниманием, с которым заглядывают в лицо больной скотине, чтобы решить, доходит она или ещё поднимется. — Вспоминайте себе помаленьку. Только не всё сразу, а то в голове закипит.
Он протянул кружку с горячим чаем. Мятный пар ударил в лицо. Я подумал, что у меня есть минимум одно несомненное преимущество перед Мезенцевым, о котором Мезенцев, как я только что выяснил, тоже догадывался и без меня, читая Вобана у себя в Калуге. Я знаю, как строить оборону. Средневековую, да. В стране и в веке, где оборона уже давно не средневековая.
Я взял кружку обеими руками, не моими, и принялся пить. Мята, жесть, тёплый дым. Пальцы, чужие, перестали дрожать. Под повязкой ныло всё так же, ровно, на одной ноте.
За брезентом снаружи кто-то шумно выругался по-матросски, несколько раз с подвизгом, и кто-то другой отозвался устало: «Тише, Сидоров, люди лежат». Кто-то уронил железное ведро. Оно покатилось по жидкой грязи и долго, ободом в корень брезента, стучало. Канонада не стихала.
Я закрыл глаза и мысленно разложил по порядку четыре вещи.
Первая. Я попал в 14 октября 1914 года, в тело прапорщика Сергея Николаевича Мезенцева, 129-й Бессарабский пехотный полк, ротный командир штабс-капитан Ржевский, денщик Фёдор Тихонович.
Вторая. Контузия объясняет любые мои странности в ближайшие две недели. Потом объяснять их будет нечем. К этому сроку я должен научиться быть Мезенцевым.
Третья. Мне нельзя, совсем нельзя, никогда, ни при каком давлении и ни в какой пьяной беседе проговориться хоть одному человеку на этой войне о том, кто я такой. Любой проговор кончается военно-полевым судом, психушкой или мужиками с вилами, в зависимости от того, кому первому расскажу. Никому.
Четвёртая. У меня в голове лежат пятьсот лет чужой, средневековой, для всех абсолютно бесполезной истории. И ровно одна узкая, но живая ниша, в которой эти знания могут что-то значить: фортификация. Окоп, позиция, крепость. Принципы защиты пространства. Они не менялись с XIII века по существу. Они менялись только в деталях.
Если я выживу ближайший месяц, то это единственное, что у меня вообще есть на продажу.
Я поднял веки. Фёдор Тихонович сидел рядом, на табурете, и смотрел, как я пью. На нём, на лице у него, было то особое выражение русского крестьянина-денщика при выздоравливающем барине, которое словами я бы не описал, даже если бы у меня в Москве ещё оставалась диссертация и три часа свободного времени. Но оно мне было понятно без слов. Оно означало: пока мы живы, будем считать, что всё поправимо.
— Фёдор Тихонович, — позвал я. — А что, штабс-капитан Ржевский сейчас в роте?
— В роте, барин. Нас с вами тут, в тылу, слава Богу, только что в лазарете. А рота в позиции, версты полторы отсюда. У Бога под боком, как говорит унтер наш, Дорохов. У нас там… — он неопределённо махнул рукой в сторону канонады. — Там, Сергей Николаич, работа. Австрияк не спит.
— Дорохов.
Я опять попробовал фамилию на вкус. Фамилия незнакомая. Значит, унтер-офицер роты. Ещё одно имя. Ещё один узел в этой сети, в которую меня только что уронили, как плохо перевязанный тюк.
— Дорохов Василий Матвеич, вашбродь, — уточнил Фёдор Тихонович, понимая мой вопрос. — Старослужащий, с японской ещё. Строгий. Вас не любит. Вы уж простите, я по чести скажу, пока вы с контузией, оно полезнее знать.
— Не любит, — повторил я. Скверное слово для первых двух часов в чужом теле на чужой войне, но, видимо, других мне сейчас не полагалось. — За что?
Фёдор Тихонович замялся, потёр бороду, вздохнул.
— Да вы, батюшка, как бы сказать, — он поискал слова и выбрал самые мягкие. — Вы, Сергей Николаич, человек книжный. Мыслящий. А господин Дорохов, он в людях больше ценит твёрдую руку. Нам с вами это, может, ещё пригодится, но пока… — он замолчал и коротко, мелко, извиняясь, перекрестил себе плечо. — Пока не серчайте на него. И он, даст Бог, на вас не будет.
Старослужащий унтер с японской войны. Десять лет опыта. Железный хребет роты. Не любит книжного прапорщика-студента.
Я уже знал, что Дорохова мне надо будет перетягивать первым.
И я уже понимал, чем: тем, что через месяц, через два, через бой, когда его люди останутся живы благодаря тому, что ломаная траншея рассеивает продольный огонь лучше прямой, а в рукопашной короткая сапёрная лопатка в умелой руке страшнее штыка, если знаешь, как держать, от каких мастеров идёт этот удар и какая у него история.
Но до этого надо ещё дожить.
Где-то очень далеко и равнодушно продолжала размеренно работать чужая, неизвестная мне по учебникам артиллерия.
Фёдор Тихонович осторожно, шёпотом, окликнул кого-то за брезентом:
— Пришёл в себя, Иваныч. Говорит. Иди доктору скажи, пусть идёт.
За брезентом кто-то глухо откликнулся, зашлёпал по грязи сапогами. Удаляясь, тихо поминал чью-то мать.
Я лежал, пил остывающую мяту, смотрел в потёк на брезентовом потолке и думал, сколько из русских войск 8-й армии генерала Брусилова, того самого, знакомой мне по школьной программе фамилии, переживёт ближайшие полгода в этих самых Карпатах, куда мы, по всем признакам, идём. И что из этих сведений полезно сейчас. Ничего, кроме одного.
Что бы там ни случилось, меня зовут Сергей Николаевич Мезенцев, и я прапорщик 4-й роты 129-го пехотного Бессарабского полка. Я только что пришёл в себя после контузии. Мне двадцать три года. Я читал Вобана. У меня в Калуге отец. А Грюнвальд был пятьсот четыре года назад.
И это, судя по всему, совсем не та война.