Глава 17
Позиция 4-й роты, землянка Ржевского. 25–27 ноября 1914 года.
Среду двадцать пятого ноября я провёл у себя. Весь день. Как только получилось — без выхода из землянки даже на построение: Бугров мою роль взял на себя, Ржевский молча это разрешил через посыльного, принесшего короткую записку: «Лежите, Мезенцев. У меня будет время — к вам загляну». Я лежал и думал.
Думать мне надо было ровно одну вещь: что я расскажу в пятницу Ржевскому. Если он позовёт. Если — как я уже понимал — действительно позовёт.
У меня в голове, честно говоря, было три варианта ответа.
Первый — полная правда. Я — Глеб Сергеевич Бирюков, историк-медиевист, двадцать девяти лет, из две тысячи двадцать четвёртого года, не знаю, как оказался в теле прапорщика Мезенцева, очнулся четырнадцатого октября в лазарете, ни о том, как это произошло, ни о том, как из этого выйти, не имею ни малейшего понятия. Так и скажу.
Это — вариант честный. Но он — пугающе честный. И не потому, что Ржевский мне не поверит. А потому, что он, возможно, поверит. А поверив, должен будет с этим знанием что-то делать. Либо держать его при себе и жить с ним, как с чужим больным ребёнком на руках. Либо передать выше — Добрынину. Добрынин, хоть и «свой», не справится: он в свои под шестьдесят уже достаточно прожил. Такие вещи в его возрасте — это удар, а не информация. Я не был готов причинить Добрынину удар в качестве благодарности за то, что он сделал для меня в кабинете позавчера.
Второй вариант — полная ложь. Ничего особенного, ваше высокоблагородие, мне просто после контузии видится, что память работает иначе. Медицинское. Никакой мистики. Идите спать.
Это — вариант трусливый. И он сработал бы, если бы Ржевский был глупее. Но он не глупее. Он ждёт моего ответа ровно в тот момент, когда понимает, что ответа у меня «ничего особенного» нет. Он заметил мой «Тевтонский орден» на ужине. Он заметил мою записку для Добрынина. Он заметил мою рукопашку лопаткой в октябре. Он заметил — и вёл на меня папку — с первой недели после моего ранения. Ему «ничего особенного» сейчас предложить — всё равно что дать мне обесценить его собственное доверие.
Третий вариант — что-то среднее. Не полная правда, но и не ложь. То есть — правда по существу, но не вся. Ровно то, что велел Добрынин на ужине, применительно ко всему моему последующему общению со старшими: отвечай правду по существу, но не всю.
Я перебрал этот третий вариант долго. Часа два.
Сформулировал примерно так.
«Ваше высокоблагородие, у меня в голове с момента контузии стоит навык и память, которой у прапорщика Мезенцева, того, которым я был до четырнадцатого октября, не было. Эта память касается средневековой истории — в частности, Тевтонского ордена, осадной фортификации, средневекового немецкого права, в том числе современного немецкого литературного языка. Я её в себе обнаружил не сразу. Первые два-три дня в лазарете я её не сознавал. Потом она стала всплывать, по случаям. Зигзаг в „усу“ — первый случай. Рукопашка лопаткой — второй. Немецкий с Майером — третий. Я до контузии всего этого не помнил. После контузии — помню, не знаю, как, не знаю, почему».
Это — правда на три четверти. Правда о том, что знание у меня возникло словно «после контузии». Правда о том, что я этого знания «не помнил» до неё. Ложь — только в умолчании: что на самом деле это знание принадлежит не моему, «обнаружившемуся» слою в прапорщике Мезенцеве, а другому человеку в другом веке. Этого я Ржевскому не скажу. И причину знаю сам.
Потому что рассказать это — значит навести Ржевского на идею, что у него в землянке сидит не Мезенцев. А если у него в землянке сидит не Мезенцев — кто тогда? Какой-то захваченный другой? Демон? Сумасшедший? Иностранный агент с пересаженным сознанием? Любая попытка Ржевского этой идее дать рациональную рамку ему не удастся, и он, человек честный и прямой, в конце концов будет вынужден эту идею либо отвергнуть, либо принять как безумие. В первом случае — он меня перестанет видеть как своего младшего, увидит как провокатора. Во втором — он меня тихо передаст Ляшко, и Ляшко со своей медицинской осторожностью отправит меня в тыловой госпиталь на длительное обследование.
Ни один из этих исходов мне не подходил.
Формула «после контузии открылись слои, которых раньше не было» — не объясняет всего, но объясняет достаточно. Она относится к известной медицинской категории. Ляшко в разговоре с Лизой в октябре уже применял к моему случаю близкое выражение: «пришёл в себя быстрее обычного». Ржевский этот разговор, вероятно, тоже знал. И формулу, которая этим разговором подкреплена, он с большей вероятностью примет — не потому, что она полностью объясняет, а потому, что она попадает в уже существующий у него в голове паз.
Я перебрал этот третий вариант ещё раз. Примерил его к Ржевскому. К тому Ржевскому, которого я знал шесть недель.
Сидело.
Я встал, налил себе чаю, сел снова. Фёдор Тихонович в углу уже не один час сидел у своих чёток, ни о чём меня не спрашивал, только подавал чайник, когда видел пустую кружку. В этом его молчаливом сопровождении я в эту среду — как и в ту октябрьскую ночь после первого убийства — опять поймал за воротник странное, редкое ощущение, которому в моей московской жизни не было аналога.
Меня держат. Молча. Без оценок. Просто чтобы я не разваливался. Я выпил чай.
Четверг прошёл обыкновенно. Я вышел на построение, обошёл позицию с Бугровым, вернулся к обеду, доделал чертёж для третьего отделения, вечером писал отцу в Калугу короткое, ответное, без подробностей, письмо. «Дорогой отец, Ваше письмо получил десятого дня. Ваш совет запомнил. Сегодня у меня в полку всё спокойно, снег пошёл крупный. Обнимаю Вас. Ваш сын Сергей». Больше я в этом письме ничего написать себе не позволил: оно всё равно пойдёт через цензуру, и всё, что я напишу лишнее, войдёт в моё казённое досье.
Вечером я пил чай с Ковальчуком. Кирюха был тихий, не шутил. Он, видимо, по каким-то своим наблюдениям, чувствовал, что у меня в эти дни — свой внутренний разговор, и он не вмешивался. Это была у него новая черта: две недели назад он бы лез с вопросами. Теперь — молча сидел, ел, пил, изредка бросал короткое наблюдение о полковых мелочах. Ковальчук тоже рос — на мне.
Ко мне в землянку на четверть часа заглянул Дорохов — с докладом о ночных секретах, которого я не ждал. Он на самом деле пришёл не за докладом, а просто посмотреть, как я. В этом его коротком визите — «ваше благородие, ночью всё спокойно, я пошёл» — ровно два слова его заботы: «всё спокойно». Слова означали больше, чем слова.
К вечеру я лёг рано, надеясь, что пятница придёт с ясной головой.
Утром пятницы двадцать седьмого ноября Ржевский за мной прислал.
Записка короткая, через Фёдора Тихоновича:
«Мезенцев, зайдите ко мне в восемь утра. Без посторонних. А. Ржевский».
«Без посторонних» означало — без Ковальчука, без Бугрова, без Дорохова, без денщика. Это был первый разговор тет-а-тет, который Ржевский со мной так обозначил напрямую. До этого он всех своих бесед обходился простым «зайдите»: подразумевалось и так, что «без лишних».
Я пришёл в восемь.
В ротной землянке Ржевского уже ждали чистые нары, гладко застеленные; стол — прибран до голой доски; буржуйка грелась; свеча горела; перед Ржевским — один лист бумаги и карандаш рядом, в положении «на всякий случай, вдруг что запишу». Фишка лежала у его ног. Сам Ржевский — в гимнастёрке, с расстёгнутым верхним крючком воротника, домашне. По манере — не официальной, не казённой; а такой, с которой отец семейства приглашает взрослого сына на взрослый разговор.
— Мезенцев. Садитесь.
Я сел на ящик напротив него.
Он посмотрел на меня долго. У меня давно не было возможности так же долго смотреть на него, и я за эти полминуты понял, что за шесть недель Ржевский изменился. Выглядел он постаревшим на пять лет. Не внешне — под глазами те же круги, что и в октябре, — а внутренне. Плечи его стали меньше. Голос, когда он заговорил, звучал тише, чем обычно.
— Прапорщик. Я сегодня с вами буду говорить не по делу. Это я вам в самом начале объявляю, чтобы вы не подбирали казённых слов.
— Понял, ваше высокоблагородие.
— И ещё одно. Этот разговор остаётся между нами. Не в том смысле, что он — тайна. А в том, что у него нет протокола. Вы можете говорить, что хотите. Можете молчать. Можете врать, хотя я вам не советую. Можете ничего не решать до конца. Я не буду это записывать, не буду передавать Добрынину, не буду упоминать в журнале. Моё слово.
— Спасибо, ваше высокоблагородие.
— Не «спасибо». Я — не Добрынин, а вы — не на ужине.
Он чуть улыбнулся уголком рта. Уста́ло. Потом перестал улыбаться.
— Мезенцев. Вы в среду лежали. В четверг работали. Я вас три дня не дёргал. Я знаю, что вы эти три дня думали. Я вам специально эти три дня дал, хотя мог позвать ещё в среду утром. Я вас не торопил. Сегодня у меня к вам не «просьба», формально говоря. Сегодня у меня к вам — один вопрос.
— Слушаю.
— Вопрос простой. Вы, прапорщик, тот человек, которого я шесть недель назад видел на утреннем построении пятнадцатого октября после вашего возвращения из лазарета, или другой?
Я открыл рот. Потом закрыл.
Ржевский задал именно тот вопрос, к которому я три дня готовил свой третий вариант. Он задал его так прямо и так спокойно, что мой третий вариант, который я в голове репетировал под менее прямой заход, у меня в груди слегка покачнулся. Я его удержал. Собрал.
— Ваше высокоблагородие. Я на этот ваш вопрос отвечу вам настолько, насколько смогу. Я прошу меня не перебивать, пока не закончу. Если я что-то пропущу или что-то недоскажу — не из-за хитрости, а потому что я сам себе пока ещё не всё объяснил.
— Договорились. Говорите.
Я начал.
— Я человек, которого вы видели на построении пятнадцатого октября, в известном смысле. В том, в котором вы могли это заметить со стороны. В другом смысле я — не вполне этот человек.
— Продолжайте.
— До моей контузии двенадцатого октября у меня в голове, я уверен, этой памяти не было. Я имею в виду — той памяти, которая у меня во все последующие недели у вас в роте проявлялась через случаи. Фортификация по Вобану — её не было. Немецкий на уровне беседы с Майером — его не было. Рукопашка малой сапёрной лопаткой через боковой удар с корпуса — её не было. Интерес к истории Тевтонского ордена, который я назвал при Крылове позавчера вечером — его тоже не было.
— Это я и сам наблюдал.
— Да. Но что с этим сделать — я, ваше высокоблагородие, сам себе до недавнего времени ответить не мог. Сейчас я вам скажу то, как я это себе сам понимаю. Не уверенно. Я за этим ничем кроме собственного опыта не стою.
— Говорите.
— После разрыва двенадцатого октября у меня в голове словно открылся второй слой памяти. Не вытеснив первого. Второй. Первый слой — прапорщика Мезенцева. Его я сохранил, в значительной мере. Я помню Калугу, помню гимназию, помню Московский университет, помню юрфак. Помню отца. Помню, как в Одесском юнкерском нас учили штыковому бою. Помню, как ехали в Бессарабский полк. Всё это — моё. Этот слой — первый.
— Первый, — повторил Ржевский.
— Второй слой — у меня не «моего» в бытовом смысле. Это не воспоминания о людях, не воспоминания о семье, не воспоминания о городах, в которых я лично был. Это — структурированные знания. Как будто кто-то когда-то посадил у меня в голове готовое содержание по нескольким предметам. Средневековая военная история. Германское обычное право. Современный немецкий язык. Средневековая фортификация. Орденская дипломатия. Это — как учебник, в котором я могу открыть любую страницу и прочитать, что там написано, но я не могу вспомнить, когда и где я эту книгу покупал.
Ржевский молча слушал. Он не опустил карандаш на лист. Он держал его в пальцах над листом, как держат над шахматной фигурой, не решив, тронуть её или нет.
— Ваше высокоблагородие, я, говоря откровенно, не знаю, как эта память у меня в голове появилась. У меня нет для этого объяснения. Я за шесть недель пробовал себе три объяснения. Первое: у меня в детстве, в калужской гимназии, был учитель, который мне всё это вкладывал, и я забыл, а контузия раскрыла. Это звучит безумно, и я сам в это не верю, но оно хотя бы попадает в понятные категории. Второе: у меня до Мезенцева был какой-то эпизод в жизни, о котором Мезенцев не помнил, например, обучение в частном учёном кружке или в доме репетитора, и это обучение тоже было забыто и раскрылось. Это звучит вероятнее первого, но у меня нет ни одного подтверждения, чтобы это проверить. И третье, самое неудобное: что у меня в голове — в каком-то очень буквальном смысле — знания не моего человека. Как именно они туда попали — я не знаю. Я даже не пробую формулировать. Но это — возможность, которую я сам себе не могу закрыть.
Я выдохнул. Ржевский не шевелился.
— Это — то, что я могу вам сегодня сказать, ваше высокоблагородие. Больше у меня честных слов нет.
Ржевский положил карандаш на лист. Несколько секунд он молчал, глядя не на меня, а куда-то в угол землянки, где на стенке висела тонкая полоска брезента, которая служила у него занавеской к маленькому нише, где он хранил свои личные вещи.
Потом посмотрел мне в лицо.
— Мезенцев. Спасибо.
Я ждал продолжения — и он продолжил.
— Я вам скажу одну вещь. Я ваш «третий вариант» — тот, который для вас самый неудобный, — я последние три недели сам у себя в голове крутил. Только не в ваш адрес, а в адрес самого явления. Я за свою полковую службу насмотрелся сотен людей. Я видел тех, кого контузия ломала. Видел тех, кого она лечила от заикания. Видел одного, который после осколка в голову перестал понимать родной полтавский и начал говорить по-русски с одесским выговором, — я это видел в японскую, под Мукденом, у себя во взводе. Но я никогда не видел, чтобы у человека после контузии появилось знание. Не изменилась память, а добавилось знание. Это — первое, что со мной за двенадцать лет в армии сделало так, что я не знаю, как это объяснить.
— Второе. Я не лезу в вашу внутреннюю версию. Я её не требую. Я вас не разоблачаю. Я с вами тоже работаю, как Добрынин, — по существу, но не до дна. Мне с вас, прапорщик, хватает того, что вы человек, который в моём полку делает работу полезную и не вредную. Мне с вас хватает того, что в моей роте вы своих бережёте. Мне с вас хватает того, что, когда Добрынин вам позавчера обронил «я стар», вы взглянули на него так, как глядит младший сын на отца. Это — мои критерии. Ваши «слои» в голове — ваше дело. Если вам нужна помощь, чтобы их разобрать, — обращайтесь к Ляшко. Или, если доверите, — ко мне. Если не нужна — живите с ними, как жили. У меня к вам претензий нет.
Я почувствовал, как у меня внутри, у ребра, что-то отпустило. Не сразу. По одному сухожилию.
— Ваше высокоблагородие.
— Да?
— Вы меня сейчас… приняли.
— Я вас принял шесть недель назад, Мезенцев. Сегодня я вам это обозначил словами. Это разные вещи.
Он налил мне из своего чайника простого, без наливки, чёрного чая. Придвинул кружку.
— Выпейте. Вы бледный.
Я выпил. Чай горячий, крепкий, без сахара. Пальцы отогревались у стенки кружки.
Ржевский не торопил меня, пока я пил. Потом продолжил.
— Одно я вам всё-таки скажу, Мезенцев. Не как совет. Как наблюдение. Если ваши второй слой памяти, как вы это называете, — в известном смысле не вполне ваш, — то это означает, что вы его, в известном смысле, держите в долг. Перед кем — я не спрашиваю. Перед кем-то. Если так — то использовать его вам нужно с тем же уважением, с каким использует долг человек, помнящий своё слово. Не в ущерб себе. Не в прибыль без нужды. По назначению.
— По назначению, — я повторил.
— В вашем случае назначение уже сложилось. Зигзаг в роте, записка в дивизию, Майер, возможно — декабрьский чех у Крылова. Если так пойдёт, вы за этот год в Бессарабском полку спасёте жизни сотен солдат. Не за красивые глаза. За второй слой. Это — честная сделка. Вы не краденое носите. Вы по назначению используете.
— Я об этом думал, ваше высокоблагородие. В разных формах.
— Я знаю, что думали. Я к тому, что моё заключение такое же. Вы можете перестать сомневаться в этой одной конкретной точке.
— Благодарю.
Он махнул ладонью — «не надо» — и отпил сам из своей кружки.
Через несколько минут молчания — когда я уже почувствовал, что разговор подходит к концу, — Ржевский, глядя в сторону буржуйки, произнёс ещё одну фразу.
— Мезенцев. Вам, может быть, будет легче, если я вам расскажу свою.
— Свою?
— Свою историю. Я вам в октябре обещал, что однажды её расскажу. Сегодня, пожалуй, тот день.
Я поставил кружку. Он не смотрел на меня.
— В девятьсот пятом году, в Харбине, я был подпоручиком при штабе второй маньчжурской армии. Мне было двадцать четыре. Я попал туда по знакомству — мой отец, старший делопроизводитель Варшавского окружного суда, имел переписку с одним штабным генералом, и меня из фронтового полка перевели туда как знающего немецкий. Я тогда, как вы, пользовался немецким. Я говорил на нём свободно с детства: мать моя была воспитана гувернанткой из Любека, и мы с ней дома с пяти лет говорили по-немецки, а с семи — и читали. Это моё — первый слой, если по-вашему. — Он отпил из кружки и продолжил. — В Харбине у меня случилась такая же двусмысленная история, какая, возможно, у вашего отца случилась в восемьдесят пятом. В июле девятьсот пятого мне два старших офицера принесли на подпись один документ. Один был мой прямой начальник по штабу, другой — старше его по чину, но не мой начальник, а из штаба армии. Документ касался составления списков японских пленных для отправки во Владивосток. В списке фигурировали пленные, которые, по моему собственному наблюдению двумя неделями ранее, не могли быть отправлены живыми: у них было тяжёлое состояние, двоим из них была нужна немедленная операция, которую военно-санитарные поезда во Владивосток тогда не могли обеспечить. Список ставил их в общую очередь. Я, будучи штабным офицером-переводчиком, имел доступ к данным полкового госпиталя в Харбине и знал, что по этому списку двое-трое из этих пленных не доедут.
— И что?
— И я отказался его визировать.
Он произнёс это ровно, как давно прожитую и тысячу раз пережитую фразу.
— Мой прямой начальник сначала требовал мягко. Потом жёстче. Потом привёл старшего из штаба армии, и тот уже требовал прямо, с угрозой суда за невыполнение приказа. Я своей подписи не поставил. Через три дня ко мне в штаб пришёл другой генерал, из совсем другого крыла — из санитарного управления фронта, — и обратился ко мне так: «прапорщик, я ваш список видел, я с вами согласен, но отказаться визировать — это значит уйти с штабной должности. Я даю вам другой документ, на котором вы можете свою подпись поставить без совести, это согласуется с санитарным заключением, и по нему пленные уйдут не одной партией, а двумя — в первой тяжёлые пойдут отдельно, с операцией в Харбине ещё до отправки». Я у этого санитарного генерала документ взял, внимательно прочитал, и — поставил подпись.
Он выдержал секунду, без слов.
— А потом, через неделю, выяснилось, что санитарный генерал меня обманул. Вторую партию никто не формировал. Тяжёлые пошли в общем списке. Двое умерли в дороге. — Он отпил ещё глоток. — Я тогда, двадцатичетырёхлетний, понял очень простую штуку, Мезенцев. Я отказался подписать первый документ, который был прямо плох. Это была моя совесть. И я подписал второй документ, так как мне старший, тёплый, понимающий вид человек обещал, что этот документ решит проблему. Это тоже была моя совесть, но она сработала хуже, чем в первом случае. Первый я не подписал из-за упрямства. Второй — подписал из-за доверия. Упрямство оказалось полезнее, чем доверие. У меня с тех пор, когда у меня в выборе стоит «не подписать из упрямства» или «подписать из доверия», я выбираю первое. Не от того, что доверие плохо. А потому что когда ошибаешься в упрямстве, ты ошибаешься за свой счёт. Когда ошибаешься в доверии, ты ошибаешься за чужой.
Он перевёл на меня взгляд.
— Меня за это дело через три месяца перевели из штаба в линейную пехоту, в тот самый Бессарабский полк, где я до сих пор. Орден Анны четвёртой степени мне тогда всё-таки дали: санитарный генерал, в порядке компенсации, внёс меня в какую-то свою представительную ведомость. Я этот орден до сих пор ношу, но не люблю. Он у меня память не о моей храбрости, а о моей доверчивости.
— Ваше высокоблагородие, — я осторожно произнёс, — это — тяжёлая история.
— Да. Но она — моя. Я её никому из младших в полку не рассказывал. Ковальчук её не знает. Васильев не знает. Добрынин знает — частично, без подробностей с санитарным генералом. Теперь знаете вы. Это я вам не в обмен на ваши слои рассказал, если думаете, что в обмен. Это я вам рассказал, чтобы вы понимали: у каждого из нас в полку есть своё второе место, где мы не вполне те, за кого нас здесь принимают. У вас — контузия и слои. У меня — девятьсот пятый и подпись на втором документе. У Добрынина — Августовская вольная комиссия. У Фёдора Тихоновича — то, что он в японскую убил первого человека и до сих пор не рассказывает, где и как. У Ковальчука — Пилипенко с сахаром. Мы все не вполне те. И это в полку никому не мешает. Это нас, наоборот, друг к другу и держит.
Я долго молчал. Мне нужны были все эти минуты, чтобы разобрать у себя в голове то, что он только что выложил. Я понял, наконец, не только содержанием, но и на более глубоком уровне: Ржевский не «поверил» мне. Он принял меня в место, где у всех — своя искривлённая история, и где эта искривлённость не аргумент против. Это — правильное место для того, кем я теперь являюсь.
— Ваше высокоблагородие.
— Да.
— Спасибо.
— Хватит «спасибо», Мезенцев. Идите. У вас ещё весь день впереди. Ковальчук вас ждёт с обеда. Я Фёдора Тихоновича у себя посижу, он мне свою собаку похожестью на Фишку уже три недели наблюдать не даёт. Идите.
Я встал с ящика, дошёл до двери и обернулся у полога.
— Ваше высокоблагородие.
— Что?
— Одно.
— Говорите.
— Вы мне сейчас выдали самую тяжёлую вещь, которая у меня за сорок дней была от человека. Я её запомню.
— Я на это и рассчитывал, Мезенцев. Идите.
Я вышел.
На улице, в ходе сообщения, я постоял минуту у стенки, отыскивая в себе то место, где у меня должна была наступить эмоциональная реакция. Её не наступило сразу — она поднималась в груди медленно, как поднимается чай в самоваре после первого разгорания дров. Я стоял и ждал, пока она поднимется.
Когда поднялась — она не была ни радостью, ни слезой, ни облегчением. Она была странным, ровным, очень спокойным чувством правоты ситуации.
У меня в моей прежней, московской жизни, это чувство возникало редко. Пару раз. Один раз — когда я сдал кандидатский минимум по истории средних веков с отличием, и мой научный руководитель, старый Николай Борисович, мне ничего не ответил, а просто наклонил голову набок и едва заметно улыбнулся. Второй раз — когда я впервые, в восемнадцатом году, самостоятельно обнаружил в архивной выписке из Мариенбурга упоминание, которого никто в литературе не видел, и которое закрывало целую дискуссию в моей теме. В обоих случаях у меня внутри тогда было не торжество, а спокойное, глухое «правильно».
Сейчас у меня было то же самое «правильно». Только в применении не к диссертации. К жизни.
Ковальчук у меня в землянке пил чай и играл с Фёдором Тихоновичем в шашки на доске из жестяной крышки.
— Серёга, — он не поднял глаз. — У Ржевского был?
— Был.
— Живой?
— Живой.
— Хорошо. Фёдор, твой ход.
Фёдор Тихонович передвинул шашку. Ковальчук, не глядя на меня, сдёрнул её и взял свою.
— Фёдор, — произнёс Ковальчук, — ты с тринадцатого хода играешь как полтавский жулик.
— Кирилл Остапович, — Фёдор Тихонович не оторвал глаз от доски, — у меня, ваше благородие, в шашках своя система. Я в ней за сорок шестой год свой живу, и пока никому не уступал.
— Сорок шестой год, — Ковальчук усмехнулся. — Я бы тебе поверил, Фёдор Тихонович, если бы не ты играл, а твой старший сын. А ты, кажется, шашки раньше не любил.
— Я их и сейчас не люблю, Кирилл Остапович. Я играю, так как вы меня просили.
— Упс. Серёга, слышал?
Я сел на нары. У меня в груди то самое «правильно» ещё стояло, и в этом стоянии сейчас ровно, ровно ложились Ковальчук со своей ухмылкой, Фёдор Тихонович со своим сорок шестым годом, жестяная крышка с шашками, пар от чайника, собственный мой чай, ждущий меня в кружке. Всё было на своих местах.
— Серёга, — Ковальчук вдруг повернулся ко мне. — Ты сегодня посветлел лицом. Я тебя такого ещё не видел.
— Я у Ржевского посветлел, Кирюха.
— Ну, Ржевский умеет. Я так никогда не умел. Я только ржать умею.
— Кирюха, — я сел рядом. — Ты умеешь.
— Что умею?
— То, что умеет Ржевский. У тебя тоже есть. Ты просто это прячешь под своё ржание.
Он посмотрел на меня сбоку. Серьёзно.
— Серёга. Я, может, и умею. Но у меня сил на это меньше. Я моложе, я глупее, я полтавский. Я у Ржевского учусь. И у тебя сейчас тоже учусь, если хочешь знать. Ты уже стал, Серёга, тем, кем хотел быть, когда впервые пришёл в полк. Это я тебе со стороны скажу, ведь мне это видно. А тебе изнутри — может не видно.
Я кивнул. Он отвернулся к шашкам.
— Фёдор Тихонович. Твой ход.
Фёдор передвинул свою шашку через поле.
Я в тот вечер больше никому ничего не рассказывал.
Я сидел у буржуйки, писал в своей отдельной записной тетради — той, которая у меня не шла ни в ротный журнал, ни в планшет, а лежала всегда под тюфяком на нарах, для меня одного, — короткий абзац:
«27 ноября 1914 года. Разговор с Р. состоялся. Ответ мой — третий вариант. Принят. Р. рассказал свою харбинскую историю. Его — тоже третий вариант. Мы с ним теперь в одном доме».
Я закрыл тетрадь. Положил её обратно под тюфяк.
В «Хронике прусской земли» у Николауса фон Ерошина, стихотворца Ордена, работавшего в тысяча триста тридцать пятом году, есть эпизод, который я в моей прежней жизни цитировал один раз, в поздней лекции по ордену, без особого акцента.
В этом эпизоде молодой брат по имени Альбрехт, недавно принятый в дом Рагнита, после того как комтур предложил ему «Bitte der Öffnung», не стал ждать трёх дней и пришёл к комтуру на следующий же вечер, с просьбой его выслушать. Николаус излагает эту историю в рифму, и рифма у него такая: «Un Albrecht saget wol / was er sach und wie er vol» — «И Альбрехт рассказал хорошо, / что видел и как нёс своё бремя». Комтур выслушал его и произнёс короткую, в одну строку, формулу: «So bist du uns gegeben» — «Так ты нам и дан». Эту формулу Николаус выделяет во всей хронике специально и в глоссарии по ней даёт пометку: «verwundene Aufnahme», «приём через раскрытие». Её применяли редко. Обычно новичка принимали по другому обряду, с чтением устава. «Verwundene Aufnahme» — когда брат сам шёл на встречный шаг и раскрывал о себе больше, чем требовалось, — применялась в домах Ордена несколько раз за весь тринадцатый и четырнадцатый век, и всегда считалась особым случаем.
Я сегодня утром у Ржевского прошёл через «verwundene Aufnahme».
Я ему выдал свою третью версию — не полную, как выдал бы полностью открытый, — но и не фальшивую. Я произнёс её ровно, без защитных интонаций, без торговли. Он меня принял через мой рассказ. И формулу его — «я вас принял шесть недель назад, сегодня я это обозначил словами» — я могу, по моему внутреннему ощущению, перевести на нижненемецкий ордена четырнадцатого века без изменений. «So bist du uns gegeben». Так ты нам и дан.
Николаус фон Ерошин упоминает только одного такого брата по имени — Альбрехта. Остальных он не называет, но пишет о них во множественном: «Und sie, die bruoder von vorgenanten art» — «И те, братья вышеназванной выделки». Я теперь принадлежал к этому множественному: «те, братья вышеназванной выделки», принятые через «verwundene Aufnahme». Я не стану об этом писать никому — разве что в эту свою отдельную тетрадь под тюфяком. Но я буду этим знать.
К ночи в землянке было тихо. Ковальчук спал. Фёдор Тихонович дремал в углу с чётками на коленях. Я лежал на нарах, глядя в бревенчатый потолок.
У меня впервые за сорок дней новой жизни внутри была не готовность к чему-то, не тревога перед следующим днём, не подсчёт следующих шагов. У меня внутри было просто — покой.
Покой этот, я понимал, не будет долгим. В декабре у меня впереди — декабрьская встреча с чешским офицером по линии Крылова. У Майера впереди — возможная встреча с дивизионной разведкой «по-петербургски», которой я, по обещанию Вяземского, ещё могу попытаться помешать или хотя бы отсрочить. У полка впереди — возможно, австрийская контратака, о которой Ржевский предсказал «через две-три недели после двадцать третьего октября», и которая по сегодняшний день не случилась, но может случиться в любой день. У меня самого впереди — ещё множество бумаг, чертежей, поездок, ужинов, ответов.
Но сегодня, двадцать седьмого ноября, в землянке четвёртого взвода четвёртой роты сто двадцать девятого пехотного Бессарабского полка, я спал в первый раз с октября без того лёгкого, почти незаметного, но ровно бывшего мышечного напряжения в плечах, с которым я до этого дня сорок ночей подряд просыпался, потому что во сне моё тело ждало, что меня ночью кто-то окликнет и вернёт к тому, кем я до пятнадцатого октября не был.
Сегодня меня никто уже не окликнет. Меня уже принял тот, кому я был нужен.
Снаружи снежный, плотный, уже зимний ветер мягко шелестел по брезенту. Ровно, ровно, ровно.
Я уснул.
А утром двадцать восьмого ноября в четыре часа в землянку ко мне постучался посыльный Ржевского, и я по его лицу, до того как он открыл рот, понял: что-то произошло.