Глава 25. Хочется рыбку съесть, да не хочется в воду лезть

Она всё поняла по нашим лицам. И густой румянец вспыхнул на ее щеках. Она развернулась к дверям, спеша укрыться от наших пристальных взглядов.

А мне вдруг стало так жаль ее. Конечно, она собиралась обмануть царя не по своей воле, а потому, что ей было велено это сделать ее хозяйкой. Той самой надменной и, видимо, не слишком умелой дочерью окольничьего.

— Постой! — вскочила я с лавки. — Люди тут повсюду. Ты всё равно не сможешь найти место, где не было бы никого другого!

Будь дело летом, она могла бы выйти на улицу и спрятаться где-нибудь во дворе. Но за окном была зима, и даже тут, в палатах белокаменных было студено. А вышивать по шелку дрожащей от холода рукой было просто невозможно.

Она замерла на пороге. Конечно, понимала, что уже выдала себя перед нами. И боялась, что мы расскажем об этом другим.

А Потоцкая уже тоже подошла к дверям. И теперь стояла рядом с девушкой. А та стушевалась еще больше. Дернулась, и с плеч ее соскользнул шерстяной, сильно потертый платок. А под ним была грубая холщовая рубаха, казавшаяся особенно неприглядной на фоне бархатной телогреи Ефросиньи.

— Так что же хозяйка-то твоя, совсем неумеха? А разве не знает она, что царя-батюшку обманывать грешно? Другие-то сами рукодельничать будут. Как могут, как умеют. А она что же? На чужом горбу в рай захотела въехать?

Прозвучало это грубовато, но по сути было верным. И плечи девушки совсем поникли. Она и не думала оправдываться.

— Фрося, да что же ты девушку-то совсем запугала? — вмешалась я и тоже подошла к дверям.

Подняла с полу платок, набросила на дрожащие плечи. И увидела ее робко-благодарный взгляд.

— Как тебя зовут?

— Дуня, — она ответила так тихо, что я едва расслышала ответ.

Мы с Ефросиньей переглянулись. И Потоцкая, поколебавшись несколько мгновений, вздохнула:

— Ладно уж, оставайся! Только даже если мы с Маней про это не скажем, найдутся другие доброхоты. Шило в мешке не утаишь.

Дуня предпочла промолчать. А в темных глазах ее снова блеснули слёзы.

Но она вернулась в комнату, села поближе к третьему окну и достала пяльцы.

— А хозяйку твою как зовут? — полюбопытствовала Ефросинья.

— Анастасия Григорьевна Волконская, — прошелестела Дуня. — Только она не хозяйка мне, а сродственница. Матушка моя, Анна Константиновна, родной сестрой ее батюшке Григорию Константиновичу доводится.

— Сродственница, значит? — подивилась Потоцкая. — А что же она тебя вроде как за служанку держит?

Вопрос прозвучал грубовато, но девушка, кажется, не обиделась.

— Родителям ее я премного благодарна. Немало они для меня сделали. Так что помочь Анастасии Григорьевне это самое малое, чем я могу им отплатить. А вышивать она и сама умеет, вы не сомневайтесь. Только у меня это лучше выходит. Да и с шелком она прежде не работала.

— А ты неужто работала?

— Однажды довелось, — тут в голосе Дуни проскользнула нотка гордости. — На приданое как раз Анастасии рубаху шелковую расшивала. Лазоревые цветы по вороту, рукавам и подолу пускала. А рубаха-то тонкая как паутинка.

Теперь она позволила себе улыбнуться.

Тут на Фроловской башне как раз раздался бой часов, и я спохватилась:

— Да что мы с вами разговариваем-то? Работать надо!

Мы с Фросей вернулись к своему рукоделию, и Дуня тоже стала натягивать шелк на пяльцы. И вдруг она вскрикнула, а потом с губ ее сорвался странный звук — то ли стон, то ли рыдание.

Мы разом повернулись к ней. Ее вытянутая вперед правая рука тряслась, а с указательного пальца капала кровь.

Но куда страшнее было другое — то, что этой кровью уже измазана была белоснежная шелковая рубаха, что на следующий день должна быть вручена царю.

Глаза девушки от страха стали круглыми и потемнели. А губы прошептали:

— Ох, что же будет-то теперь?

И хотя говорила она, что доводится Волконской двоюродной сестрой, и что родственники вроде как приютили ее и о ней заботились, в этом нынешнем ужасе, что ее охватил, я увидела наглядно их к ней отношение. Она боялась сделать что-то не так. Боялась подвести сестрицу. Боялась ошибиться.

А ведь цена такой ошибки была велика. Ни много, ни мало, а корона царицы.

— Да что же ты неловкая-то такая? — воскликнула Ефросинья. — Испортила вон ткань-то.

Она выхватила из рук девушки пяльца с уже заправленной в них рубахой. Но стоило ей только взглянуть на них поближе, как она тоже взвизгнула и отбросила их в сторону.

— Да что с вами такое? — возмутилась я.

Но стоило мне подойти поближе, как я поняла, что их так напугало — в деревянные обода были вделаны острые металлические шипы.

— Значит, ты укололась не иголкой!

Теперь это было очевидно. Кто-то сделал это нарочно! Кто-то очень хотел вывести одну участницу из игры. А учитывая, что достались эти пяльца не провинциальной барышне, а одной из самых знатных участниц смотра, вряд ли это было случайностью.

— Кто-то очень не любит твою сестрицу, — тихо сказала я.

На Дуне не было лица. Бледная как мел, она сидела на лавке, и теперь у нее тряслись не только руки, но и губы.

— Что же делать-то теперь? Что делать?

Это было подло, бесчестно, но в такой борьбе в ход могли пойти и более жестокие средства. И хотя я была полна негодования в отношении тех, кто это совершил, думать сейчас следовало о другом.

Я осторожно высвободила ткань из пялец. На белом шелке красные пятна смотрелись просто ужасно. Но словно этого было мало, шипы еще и оставили заметные дырочки на тонком полотне. И ладно бы это было по вороту или по подолу, где можно было бы ткань обрубить. Но нет, она была повреждена на самом видном месте.

Дуня тоже это поняла и так сильно побледнела, что мне подумалось, она вот-вот лишится чувств. Впрочем, неженкой она не была, и обмороки были для нее непозволительной роскошью.

— Пойду повинюсь перед Анастасией.

И то, что она столь стойко перенесла этот удар и готова была понести ответственность за то, в чём не была виновата, так тронуло меня, что я ее остановила.

— Вот, возьми эту рубаху! — протянула я ей свои пяльцы. — Я к ней еще не приступала.

Потоцкая посмотрела на меня как на сумасшедшую, только что пальцем у виска не покрутила (а может, в этом времени еще и неведом был этот привычный нам жест). А Дуняша замотала головой:

— Нет, что ты, как можно!

Но я вручила ей свое так и не начатое рукоделие, а сама взяла испачканную рубаху и спустилась на первый этаж, где стояли бочонки с водой. Мне удалось холодной водой оттереть уже начавшие буреть пятна. Но на ткани остались разводья, да и путь и едва заметные, но прорехи, тоже никуда не делись.

Когда я вернулась в светелку, работа там кипела вовсю. И Ефросинья, и Евдокия были мастерицами в вышивке, и каждая вышивала особый, только ей ведомый узор.

Я вошла, и наша новая знакомая бросила на меня виноватый взгляд и предложила мне обменяться рубахами назад. Но я покачала головой. Нет уж, раз решила сделать доброе дело, так следовало довести его до конца.

Ткань еще не высохла, и я пока сидела без работы, размышляя, что делать с так странно доставшимся мне рукоделием. И незаметно для себя задремала. Сказалось и волнение этого дня, и бессонная прошлая ночь.

Слышала еще, как Ефросинья пыталась меня добудиться. Но я только отмахивалась.

А когда я проснулась, дело шло уже к вечеру. И Фрося, и Дуня уже закончили работу и собирались пойти отдохнуть.

Евдокия поклонилась мне и вручила расшитую синими незабудками рубаху. Вышло очень красиво, цветы казались живыми.

— Из-за меня ты не смогла ничего сделать. Неправильно это будет, что тебя прогонят из-за этого. А я всё Настасьюшке расскажу. Видно, и в самом деле в наказание нам с ней это далось за то, что государя обмануть решили. Может, если завтра она упадет царю-батюшке в ноги да расскажет, что кто-то нарочно пяльцы ей испортил, так не накажут ее, а позволят на смотре остаться. Она красивая, она государю непременно приглянется.

Но это был рискованный план. Условия были едиными для всех. Да и поверят ли ей, даже если мы с Ефросиньей подтвердим ее слова?

— Нет, берите свое рукоделье да ступайте спать. А мне лучше пяльца оставьте. Я уже выспалась, и до утра попробую сделать хоть что-то.

И как она ни протестовала, я выставила их из комнаты, а сама принялась за работу. И просидела я за вышивкой до тех пор, пока не догорели все три свечи. А потом сон снова сморил меня, и очнулась я лишь тогда, когда почувствовала, что меня трясут за плечо.

— Вставай, вставай, душенька! — услышала я голос ключницы Лукерьи. — Царь-батюшка вот-вот приедет! Умывайся иди да наряжайся! И рукоделие свое не забудь. Самолично понесешь его государю же! Да в ноги, в ноги не забудь поклониться!

Поскольку знала она меня чуть лучше, чем других участниц, она проявляла ко мне самое искреннее участие и желала, чтобы я задержалась на смотре как можно дольше. Она не знала еще, что вот на этом, самом первом испытании, и могу я быть отослана домой. Как бы грустно это ни звучало.

Через час нас выстроили в коридоре на втором этаже перед горницей, в которой уже ждал нас сам Михаил Федорович Романов. И когда дверь в горницу распахнулась, ощутила я такую робость, какой не испытывала еще никогда.

Каждая из нас держала в руках поднос, на котором была уложена и накрыта рушником вышитая рубаха. Держала такой поднос и я. Вот только, в отличие от других девушек, на победу я не надеялась. А вот к провалу была готова.