Глава 76. Материнский гнев, что весенний снег: и много выпадет, да скоро тает

На следующее утро я не встала с постели. Да я вообще не помнила, как накануне до нее добралась. Это был первый день, когда я пренебрегла своими обязанностями.

И Евдокия Лукьяновна сама навестила меня.

— Ты поплачь, поплачь, Манюшка, легче станет.

Но я знала, что легче не станет.

Я отказалась и от завтрака, и от обеда. И только когда нянюшка слёзно упросила меня съесть хоть что-то, я заставила себя сделать несколько глотков молока.

И потому когда Юстина пришла сказать, что меня спрашивает какая-то женщина, я сердито ответила, что ни с кем не хочу говорить.

— Очень уж она к вам просится, Мария Мироновна! — вздохнула девушка. — А сама худая, бледная и вся в чёрном.

— В чёрном? — переспросила я.

— Как монашка, — подтвердила Юстина. — Да только не монашка. И по тому, как держится она, особа, кажется, важная. Вся такая прямая как доска. А в глазах такая тоска, что я содрогнулась.

— Ладно, приведи!

Я поднялась, заплела косу, надела сарафан. И когда дверь отворилась, я застыла у окна, глядя на гостью.

Сердцем почувствовала, кто это. И не ошиблась.

Княгиня Репнина вошла в комнату. Она, как и прежде, была строга и величава. Но в ней тоже что-то словно надломилось, и когда она посмотрела на меня, в ее взгляде уже не было тех надменности и презрения, которыми она окатила меня при нашем знакомстве.

Это была убитая горем мать.

Я не знала, зачем она приехала в столицу. Всяко не для того, чтобы со мною повидаться. Но я была благодарна ей за то, что она сюда пришла. Никто, лучше нее, не смог бы понять мое отчаяние. И ведь она нуждалась в поддержке еще больше, чем я.

Мы долго смотрели друг на друга. А потом я подошла к ней, взяла ее под руку и довела до лавки у окна.

— Прощения я у тебя пришла просить! — сказала она, когда мы сели друг против друга. — Ведь это из-за меня Борис поехал с ногайцами воевать. Я ему пригрозила, что если он пойдет против материнского слова и женится на тебе, то прокляну и тебя, и его. Разве же я знала, какой выбор он сделает?

Я могла бы сказать ей много жестоких слов — они так и рвались у меня с языка. Но что бы это изменило? Да и разве могло ей это причинить еще большую боль, чем та, которую она и так ощущал?

Поэтому я просто коснулась ее лежащих на столе рук и вздрогнула от того, что они были холодны как лед.

— Не казните себя! Вы поступили так, как посчитали правильным.

— А ведь он говорил, что ты другая, — вдруг усмехнулась она. — Что не похожа на всех. А я тогда взглянула и не поняла, что он в тебе нашел. Подумала, блажь это. Решила, что если не будет он тебя видеть, то забудет и выполнит родительскую волю.

По ее морщинистым щекам текли ручейки слёз.

— Но я еще не всё тебе сказала. Это я подговорила тогда Анну к тебе прийти. Заставила ее напраслину на сына своего возвести.

Я сглотнула подступивший к горлу комок. Слёз уже не было. Слов тоже. Было только тупое всепоглощающее отчаяние.

— А ведь я, девка, сама когда-то на твоем месте была. Тоже замуж по родительской воле вышла. А сердце-то другого любило. Предлагал он мне тогда убежать да тайно обвенчаться. А я испугалась. И вот ведь жили мы с Лександром душа в душу, сыновей вон каких воспитали — Петеньку да Бореньку. А вот кабы можно было назад вернуться, так села бы я на коня позади своего Василька да и умчалась бы с ним куда глаза глядят.

Я проводила ее до ожидавших подле крыльца саней. Мы обнялись, как обнимаются близкие люди.

А потом я всю ночь, пугая нянюшку, ревела в подушку. И еще два дня не могла заставить себя подняться.

А на третий день вспомнила про челобитную. И хоть и не любила я Дарью, но теперь, лишившись любимого человека, я поняла, что не желаю ей такой же судьбы. И ни к чему ее сынишке расти без отца.

Так что я поднялась, умылась, оделась и побрела в Челобитный приказ.

Я шла по улице, где всё напоминало о Борисе. Вот тут я впервые увидела его, когда мы с Марфой Ивановной тоже шли к зданию приказа. Как ловко он тогда осадил Понарина.

А вон в том переулке он бился с Кураниным, защищая меня.

Кое-как я добралась до Челобитного приказа и вручила дьяку челобитную, строго-настрого наказав передать главе приказа, что с документом этим ознакомился уже сам царь-батюшка и выказал пожелание Понарина строго не наказывать. Я надеялась, что этого окажется достаточно, чтобы Никита вышел из острога.

Обратно я шла еще медленней. Пыталась принять решение. Мне нравилось быть рядом с государыней, но как же тяжко мне было теперь в Кремле. И мысль о возвращении в Архангельск уже не казалась мне такой дикой, как прежде.

— Не рановато ли вдовой заделалась, Мария Мироновна? Мы еще и под венец сходить не успели! — услышала я вдруг до боли знакомый голос.

И решила, что сошла с ума.

Так и стояла, закрыв глаза, боясь пошевелиться, до тех пор, пока мне на плечи не легли его крепкие руки. А потом его ладонь скользнула по моей голове, срывая с волос черный платок.

Он стоял прямо передо мной — такой родной и любимый. И живой.

И теперь уже я ощупывала его, не решаясь поверить в то, что это происходило на самом деле.

— Нам сказали, ты погиб от ногайской сабли, — прошептала я. — Сам государь сказал.

Улыбка сбежала с его обветренных, потрескавшихся губ.

— Сбили меня с коня в бою. Я упал да головой о камень ударился. И несколько часов на земле пролежал. А как очнулся, своих искать стал. Да только когда нашел, сказали мне, что уже о гибели моей донесение в столицу отправили. Я спешил, как мог. Думал успеть до того, как вам сообщат. Прости, что не успел.

Я уткнулась лбом в его плечо и опять заплакала — теперь уже от счастья.

— Ну что ты, голубка моя? Скажи лучше — к кому сватов-то засылать? До Архангельска-то больно далеко ехать. А может, государыня посаженной матерью стать согласится?

— А матушка твоя знает, что ты жив? — спохватилась я.

Он мотнул головой.

— Еще нет. Доложусь государю, отдохну часок и поскачу в Переяславль.

— Да она три дня назад тут, в Москве была! Может, еще уехать не успела!

Мы стояли на улице и не могли наговориться. Словно пытались наверстать то, что упустили за эти месяцы.

А потом вдвоем пошли в дом его дяди, где и застали Наталию Кирилловну Репнину, которая от нечаянной радости лишилась чувств. Зато когда она пришла в себя, то тут же дала нам свое благословение.

И в тот же день одобрение мы получили и от царской четы, и от Марфы Ивановны, и от моей старой нянюшки, у которой вновь появилась надежда, что она еще понянчит моих детей.