Глава 75. Слезами челобитной не пишут

Борис в Москву так и не приехал. Прошла неделя, другая, месяц, и я перестала ждать. В сердце что-то заледенело.

Нет, я ни о чём не жалела. Ни о том, что позволила поцеловать себя тогда. Ни о том, что уехала, его не дождавшись. Значит, так тому и суждено было быть. Здесь, в семнадцатом веке, я ко многому стала относиться по-другому.

Хотя сначала я еще ревела по ночам в набитую сеном подушку. И вспоминала каждую нашу встречу, каждое из сказанных друг другу слов.

Но потом появились другие дела и заботы, и стало чуточку легче.

— Государь-то наш чего удумал? — взволнованно делилась со мной задумкой мужа Евдокия Лукьяновна. — Хочет он, чтобы вода в Кремль не водовозами привозилась, а сама с реки шла.

В голосе царицы было слышно недоверие. Слишком уж революционной была идея водопровода для этого времени. И многие придворные отнеслись к ней скептически.

А вот я намерение это целиком и полностью поддержала. И царицу принялась убеждать, чтобы она мужу одобрение высказала.

— Слышала я, что за границей во многих столицах такое уже есть, — говорила я, невольно вспоминая совсем другой уровень удобств, которые когда-то были мне привычны. — Так почему бы не сделать и в Москве?

— Ох, — вздыхала Евдокия, — вот то-то и оно, что немец какой-то строительством будет ведать. А кто его знает, по совести ли он всё делать будет?

На самом деле заграничный мастер был не немцем, а англичанином. Но тут по привычке всех иностранцев из Европы кликали немцами. И пошло это не от названия проживающей в Германии нации, а от слова «немой» — так называли всех, кто не говорил по-русски.

А иноземцев в Москве было немало. После недавно случившегося в столице пожара восстановлением многих зданий занимался палатный мастер Джон Тайлер, а голландец Родерик Матрыс устроил кирпичный завод в Даниловской слободе «по немецкому образцу».

Водопроводом же занимался англичанин Галловей. Вода из реки поступала в подземелье одной из кремлевских башен, а уже оттуда водовзводной машиной на лошадиной тяге подавалась в трубы. Воду получили Сытный и Кормовой дворцы, а позднее и все прочие. И хотя питьевую воду всё еще предпочитали получать от водовозов, наличие воды хотя бы для хозяйственных нужд уже было большим подспорьем.

По весне царица Евдокия подарила мужу дочь, которую назвали Ириной. Государыня была счастлива, но я знала, что еще более счастливой она была бы, если бы первым у нее родился мальчик.

Мы с нянюшкой продолжали жить в Кремле, но моя основная работа при царице не мешала мне заниматься бизнесом. Потихоньку кипрейный чай обретал в столице популярность, и я продавала его и придворным и простым горожанам. Сама на рынок я с товаром не ходила, для этого у меня были наняты помощники. И этот нехитрый промысел позволил мне зарабатывать неплохие деньги. Так что сейчас и я, и Пелагея Спиридоновна были уже мало похожи на тех замухрышек, какими мы приехали в Москву.

На Пасху и Рождество Христово я отправляла в Архангельск подарки. И пусть мачеха Марии вызывала у меня лишь негатив, об отце я всё-таки старалась заботиться.

С сестрой Дарьей я почти не общалась, хотя она и пыталась наладить отношения. Но теперь уже для меня в них не было никакого смысла. Правда, когда она сообщила мне о рождении первенца, я отправила ей и малышу подарок. Но, как она ни зазывала меня в гости, я всякий раз ссылалась на занятость.

Поэтому когда однажды Юстина доложила мне, что во дворец ко мне пришла сестра, я удивилась. К себе я ее не позвала, предпочла сама выйти на улицу. И не сразу узнала Дарью.

Она осунулась, лицо ее было бледным, а глаза красными от слёз.

— Манюшка, заступись за Никиту Кузьмича! В острог его посадили. Что же со мной будет-то, если его не отпустят? Как сын без отца расти станет?

Она рыдала так громко, что я взяла ее за руку и привела в свою комнату. Сестра долго оглядывалась, должно быть, удивляясь тому уюту, который тут был, а потом снова кинулась в слёзы.

— Да объясни ты, что случилось! — рассердилась я. — Что он такого сделал, что в острог попал?

История оказалась незамысловатой. Понарин возомнил себя важным человеком и взялся похлопотать о месте при дворе для какого-то своего земляка. Ну, и конечно, взял за это мзду малую. Вот только оказалось, что слово его веса в Кремле никакого не имело. И когда земляк обещанного не получил, он сам на него и нажаловался.

— Разве же он убил кого? — шмыгала носом Дарья. — Или другое какое лихоимство совершил? Ведь все берут, Манюшка, и зазорным это не считают.

— Да от меня-то ты чего хочешь? — спросила я. — Я такими вопросами не ведаю. В таком деле даже заступничество Евдокии Лукьяновны ничего не решит. Да и не стану я к ней с такой просьбой обращаться.

— Ты же в Кремле живешь, Манюшка! С самим царем по одним лестницам и коридорам ходишь. Может, как встретишь его, передашь ему челобитную?

И она протянула мне перевязанный алой лентой свиток.

Сначала я хотела отказаться, но поглядела на ее зареванное лицо, увидела отчаяние в глазах, да и согласилась. Тем более, что случай передать челобитную вскоре представился.

Мы с Евдокией Лукьяновной после воскресной службы в храме проводили день в покоях государя. Царица, как обычно, вышивала, а вот я сидела против Михаила Федоровича за шахматной доской, ибо князь Черкасский был в отъезде, а других достойных игроков среди придворных было мало.

Первую партию государь выиграл легко — я проявила невнимательность и прозевала важную фигуру в самом начале. Во второй дело шло к ничьей, но я была уже опытной придворной и умело поддалась, дабы порадовать монаршую особу. А вот третья партия продолжалась долго, и Михаил Федорович поддался азарту и, чтобы подбодрить меня, сказал, что коли выиграю я, то с любой просьбой могу к нему обратиться.

Не без труда, но я выиграла и вручила царю челобитную, которую везде носила с собой. Он пробежал взглядом по строчкам. Имя Понарина ни о чём ему не говорило. Не мог он знать всех жильцов, что служили в Кремле. Но когда я объяснила, что к чему, он велел мне передать документ главе Челобитного приказа, разрешив сослаться на него самого.

Я горячо поблагодарила его за помощь и подсела поближе к государыне, чтобы помочь ей размотать запутавшиеся шелковые нитки.

А царь, отложив шахматы, взялся разбирать разложенные на столе документы.

— Помнишь ли, Евдокия Лукьяновна, Бориса Репнина, что на смотре большую службу мне сослужил?

Я дернулась, клубок выскочил из моих рук и покатился по полу.

— Помню, государь, — улыбнулась царица и бросила на меня быстрый взгляд. — Жаль мне было, что он службу при дворе оставил.

— Вот то-то и оно, — вздохнул вдруг царь, — что лучше бы ему в Москве остаться было. А ему, вишь, тут скучно показалось, захотелось саблей помахать. Вот и сложил свою буйную голову в степях, защищая нас от набега ногайцев.

Какие степи? Какие ногайцы? Если был он у себя в имении под Переяславлем-Залесским? Я вся обратилась в слух.

— Я велел матери его отправить денег отправить за верную службу его.

Я наклонилась, чтобы поднять клубок, и всё вдруг помутилось перед глазами.

Не дождалась! Почему я тогда его не дождалась?