Глава двадцать вторая

Доктор Нильссон осматривал меня, слушал и щупал сосредоточенно и долго, по ощущениям, всю мою жизнь, но не нашел ничего, что его бы обеспокоило. Он прожевал что-то успокаивающе, покивал, потыкал пальцем в сторону двери, я лишь безразлично пожала плечами. Кого бы он ни имел в виду, перед осмотром в эту дверь вышли все лишние, то есть все, кроме Мистики.

— Карашо! — произнес доктор, добавив на своем языке что-то вроде «ваше императорское высочество», улыбнулся и принялся собирать чемоданчик. Я молчала.

— Доктор! — опомнилась я, когда он уже стоял в дверях. — Спасибо!

Налериановых капель он мне не предложил. Нужно было переодеться, сменить постель, потому что, черт возьми, с беременными случаются разные оказии, какой с нас спрос даже тогда, когда нас не собираются пристрелить в собственной спальне.

Дворец как проходной двор, и с этим надо что-то делать. Мне есть кого защищать, и не бомбистами едиными живет галантная серебряная эпоха. Поэмы, книксены и чушь, вколоченная с колыбели. Тебя назвали дураком — убей обидчика, иначе позору не оберешься, лиха беда, что ты при этом станешь четырежды дурак.

Причастный к афере Аликс Минич дал деру за рубеж, едва ему предоставили возможность. Непричастный — вроде бы — Минич решил, что пора объявить кровную месть. Совершенно зря ты так поступил, парень, тебе каземат покажется раем. На эшафоте холодно, дует ветер и никакой жалости у палача.

— Ваше императорское высочество?

Вместе с двумя девушками зашла Анастасия Леонидовна Шерер, озабоченная, хмурая, и я внимания ее мрачности не уделила. Ее мужу придется долго объясняться с моим отцом, как бы ко мне император ни относился, но это князь Анатолий Шерер выпустил на свободу моего несостоявшегося убийцу. Будет жаль, если отец решит, что Шерер должен за это поплатиться, но это же будет и справедливо.

— Анастасия Леонидовна, — позвала я, косясь на девушек, но они занялись не мной, а бардаком, который устроила Мистика. — Пройдем в будуар, на два слова. Простите меня за мой вид… прикройте дверь, будьте любезны. Отправьте кого-нибудь к Анатолию Львовичу, спешно, я сейчас напишу для него записку…

— Ваше императорское высочество, — нетерпеливо, нехарактерно для нее, окликнула меня княгиня, я отмахнулась.

Семь бед — один ответ, мокрым будет и кресло, но плевать, Мистика не один раз точила об него когти, может, поставят мне что-нибудь поудобнее. Стараясь, чтобы князь не окосел, разбирая мои каракули, я передала все, что успел сдуру выболтать Юрий Минич.

— Вот, — повернулась я к княгине, когда сургуч на записке еще не засох. — Отправьте как можно скорее. Анатолию Львовичу стоит знать до того, как он начнет допрос, что Юрий Минич убил княжну Глафиру Самойлову.

Зачем я это сказала? Язык мой — враг мой, и я, сжимая записку, утомленно поднялась, колобком вернулась в спальню и приказала вернуть доктора Нильссона для княгини Шерер, вызвать Котикова и сменить уже мне одежду, наконец.

— Зачем платье? — поморщилась я, глядя на довольно фривольный наряд, который достали и расправили девушки. — Я уже собиралась спать.

После пережитого если вообще смогу уснуть. Сначала я загляну к Марии и попрошу у нее прощения за то, что я оказалась плохой сестрой. Не знаю, какой сестрой для них была Аликс, но это именно та ее ошибка, которую я должна была исправить в первую очередь.

— Ее сиятельство вам не сказала, ваше императорское высочество? — спросила девушка, пытаясь забрать у меня записку и кошелек, я не дала, положила сама на столик и погрозила Мистике кулаком. — Вас ожидают.

— Другого времени не нашли? — буркнула я, но себе под нос и так, что горничные не расслышали, и позволила натянуть на себя светло-серое платье своей матери. Ткань была плотная, теплая, по сезону, а вырез был по прежней моде бесстыж, но я решила, что государь или графиня Потоцкая, или кто там требует меня пред свои очи, переживут.

Бледный Котиков был, казалось, счастлив тому, что видит меня живой. У него ходуном ходили руки, пока он принимал у меня записку, и челюсть клацала, когда он кивал на мои указания, так что я не выдержала и велела горничным налить ему налериановых капель. Подумала и не стала пить их сама — я обойдусь без вселенского спокойствия. Я только что второй раз обманула смерть, должна же судьба уже от меня отвязаться со всяческими испытаниями.

О своем опрометчивом решении полагаться исключительно на себя я пожалела, едва вышла в свою гостиную.

— Ваше императорское высочество, — почтительно склонила голову графиня Потоцкая, а я старалась унять нервный тик, чтобы не выглядело передразниванием, и думала, что у этой женщины нервы — канаты. Час назад она хладнокровно прострелила Миничу ногу — семейное это у них, что ли, вспомнила я, как хромал подстреленный при нападении на дилижанс князь Минич, и рассмеялась. — Вы пережили несколько кошмарных минут, но постарайтесь держать себя в руках, насколько это необходимо.

Я набрала в грудь воздуха и вместо благодарности сказала совсем другое.

— Вы что-то хотели мне передать?

— Его королевское высочество изумительно непреклонен, он ожидает вас с трех пополудни, являя редкое долготерпение. Доктор Нильссон не рекомендовал тревожить ваш сон, вы можете оценить тактичность его королевского высочества и, если примете мой непрошеный совет, ваше императорское высочество, — используйте это в свою пользу.

Мне стоило выпить успокоительное. Принца проинформировали, что мне чуть не вынесли мозги, или на его родине это явление настолько привычно, что не является поводом пренебречь внешней политикой?

Отец сдержал свою угрозу, чего он этим хотел добиться? Я ни на миг не допускала, что вскользь брошенная фраза, что мне пора принять престол, высказана всерьез. Император намерен меня унизить — но принца он унизит сильнее. Он хочет меня сломать — но это же невозможно.

— Идалия…

Графиня вздрогнула, будто я ударила ее по лицу, и уголок губ задергался еще сильнее. Я подняла руки, и жест вышел защитный, не тот, какой я хотела.

— Вы сказали тогда — «свидетелей моего грехопадения оказалось немного», помните? — Кивка Потоцкой я дожидалась вечность. — Нина Ливинова, а кто знал еще?

Во дворце слухи передают сами стены, она должна уже знать, что я при катастрофе «лишилась памяти», а если нет, если она решит, что я ее провоцирую, а не прошу информацию, которой у меня и при полной памяти могло недоставать — все будет скверно.

— Княжна Глафира Самойлова, — губы Потоцкой сошлись в нить. — Удивительно, что она оказалась к вам так приближена. Она не сказала об этом никому, даже его императорскому величеству, но призналась мне, чтобы я позволила ей ходить за вами.

Да, Глафира умела молчать. Она умела быть незаметной, ее это не спасло. Она умела быть преданной — правы Миничи, оба, я это не оценила.

— Ему крышка, — поклялась я, Потоцкая, не расслышав, прищурилась, и я не стала ей говорить, чем кончилось все для несчастной женщины. Потоцкая будет меня винить, но я и сама за эту смерть казнить себя буду долго.

— Что именно она рассказала?

— Она знала о вашем положении, ваше императорское высочество. Слышала от вас и княжны Ливиновой имя — Анри. И знала, что вы всеми силами стремитесь избежать династического брака. Это все, — закончила Потоцкая, и, поняв, что я разговор продолжать не собираюсь, добавила мне в спину: — Да не оставят и вразумят вас высшие силы.

В горле застрял противный ком, я подобрала юбки, которые были длинней привычного, и вышла. Лакей распахнул передо мной дверь, и я могла идти безошибочно: путь к принцу был обозначен холуями. Зачем такое количество слуг, если любая крыса с оружием ходит по дворцу?

С испуганным поклоном очередной лакей пустил меня в зал, и я ухмыльнулась — мало кто надеялся меня снова увидеть, интересно, рады они или огорчены, — а потом мою улыбку стерло как тряпкой к чертовой матери.

О том, что меня ожидает наследный принц иностранной державы, говорили лишь яркая лента на преувеличенно скромном сером мундире и эполет с золотой короной. На меня смотрел адвокат-программист-блогер-бармен, мальчишка, которого я заприметила, когда искала кольцо на картинах, и который запал мне в сердце, каналья.

Весь апломб и желание продолжать ставить мир в неприличную позу сдуло ветром.

— Аликс! — воскликнул принц, и не успела я опомниться, как он подлетел ко мне и упал на колени, с восторгом уставившись на мой живот.

Он что-то сказал, но моих познаний хватило на бессвязные местоимения и пару связующих глаголов. Мой отец не подозревал, обо что разобьется его стремление объяснить, что я не на того Сеньку надела шапку и нужно было остановиться на лекциях и полезных штучках для беременных и молодых матерей. Может, император и прав…

— С'э врэ! — принц поднялся с колен, и хотя я поняла эту простенькую фразу, он картаво, запинаясь, повторил на моем языке: — Это правда!

— Это правда, ваше королевское высочество, я беременна, — потерянно кивнула я. — Так случается. Право, мне… жаль.

Принц хлопнул глазами. Совсем мальчишка, не старше двадцати лет, и мне было не просто неловко — было больно. Он совершенно не виноват, что оказался в жерновах. Его невеста стоит с хорошим животом и абсолютно об этом не жалеет.

— Ваше королевское высочество, поверьте, я… — Не то. Не нужно оправдываться за то, в чем я не виновата, в чем Аликс не виновата и в общем никто не виноват. — Я не могу вам лгать. Я счастлива, что стану матерью. Я понимаю, что это значит для вас, для нашей империи, для вашего королевства. — Чертовы предрассудки, как мне быть? Что говорить, чтобы с утра у нас под окнами не развевались вражеские знамена? — Я не могу стать вашей женой, но я…

— Аликс, — растерянно перебил меня принц, оглянулся по сторонам, протянул руку, и я позволила себя увести и усадить. Беседа предстоит не из легких, я просто не знала, что сказать, и я за десять минут до этой встречи призналась бы — дерьмо случается, я не навязываю тебе бастардов, помолвке крышка, сие не значит, что между странами мы не построим взаимовыгодный диалог.

Но с открытым, смотрящим на мир как на чудо мальчишкой мне сложно быть собой. Я опытна, я цинична, я не могу разбить хрустальные замки. Кого иного, но не его.

Дети решили, что самое время устроить игры, и мой живот ходил ходуном. Принц взирал на это завороженно, мне было смешно и грустно.

— Ваш закон нельзя брак… когда гросэс?

Это слово я знала, искала специально в словарях, на мое счастье, не все там было про ле шеваль. Ответить принцу я не могла, возможно, я не дошла до нужных статей, но вроде у нас беременность свадьбе тоже не помеха.

— Наш закон можно… я спросил министер… можно брак у нас! — объявил принц, беря меня за руку. Да, я помню, что у тебя прогрессивная страна, но дело не в этом. — Я получил ваше письмо. Бизарр… принс Минитш тоже получил письмо от своей марье… невеста, и он уехать сразу, а я… Аликс, объясните мне?

В мою руку легла записка, пахнущая духами, и то ли Аликс не знала меры, то ли обостренный беременностью нюх вышиб у меня слезы. Письмо я взяла без надежды, понимая, что Аликс писала на языке, в котором я плаваю, как нерадивый студент на пересдаче.

Строчки прыгали, я смаргивала, пытаясь вникнуть и разобраться. Слезинка капнула на бумагу, размазав и без того непонятный текст, но я встречала знакомые слова, не все, не подряд, и смысл пытался от меня ускользнуть, но покорялся.

«У наших встреч были последствия…» «Я не могу позволить себе пятнать ваше имя…» «Моя insouciance моя вина…» Дурь, наверное, или что-то похожее. И начало — «Мой дорогой Анри!»

Принц деликатно стоял у окна скромной тенью, рассматривал что-то за темным стеклом, а может быть, притворялся, а я собирала пазл, который рассыпала перед тем, как безвременно умереть, моя безбашенная августейшая предшественница.

Какие отношения были у жениха и невесты на людях, пока непонятно, но тет-а-тет все складывалось так хорошо, что после отъезда принца принцесса сообразила, что вес набирает не от отличного аппетита. И если я не переоценила свои знания языка, все становится очевидным. Забеременев, Аликс сочла, что отныне она падшая, сверкать беременным животом на свадьбе стыд и позор, нужно было блюсти себя до брачной ночи и что вообще теперь люди о ней подумают. Забота о людях выключила у Аликс мозги, и она затеяла лютую дичь, чтобы не запятнать своим легкомыслием еще и принца.

Желание во все горло заорать «Тупая дура!» было велико, но я прикусила язык и вспомнила, как в мое детство соседка фанатично гоняла великовозрастную дочь по двору с криками «Нагуляла, быстро замуж, пока пузо не видно!» Из окон высовывались жильцы и с удовольствием наблюдали незатейливую семейную драму. Быстро не получалось — жених девчонки служил на флоте, ему оставался год.

«Нагуляла» — качественное тавро, пережило все революции, и лет пятнадцать назад на мать-одиночку перестали показывать пальцем. Причиной стали чудеса репродуктивной медицины.

А морячок был непритворно счастлив, когда его встретили с орущей коляской.

— Ваше высочество… Анри!

Не царское это дело — влюбиться без памяти в собственного жениха, которого выбрали, не спросив твоего мнения.

Подняться я не могла, дети резвились. Принц подошел, и я одернула себя — по сути он мне годится в сыновья. Но эта суть осталась в прошлом, ей до рождения без малого сто лет.

Я положила его руку себе на живот. Момент, когда отец твоих детей впервые чувствует их движения, его лицо, его глаза — бесценно.

— У нас двойня, — шепнула я, не заботясь, поймет Энрик меня или нет. — А это… — Я смяла в руке письмо. — Забудьте. Спросите доктора Нильссона, он подтвердит, что у беременных свои причуды.

— Вы станете моей женой?

Да, стану, конечно, стану, и, может, из-за тебя я спрячу в старые сундуки часть зрелости, опыта и цинизма и стану вновь молодой — но умной, не разучившейся удивляться — но проницательной, немного наивной — но осторожной, а еще мне предстоит учиться тому, что я не умею. Быть влюбленной, быть королевой, женой, матерью. И доктора Нильссона я заберу, он примет у меня роды. Ему я доверяю.

— Да, Анри. И как можно скорее, потому что мне уже вот-вот рожать.

Не думала, что у меня вырастут крылья, и станет радостно и легко, какие бы тени ни окружали.

— Я уезжаю с его королевским высочеством и выхожу за него замуж! — почти прокричала я, выходя из комнаты — сначала живот, потом я вся, и совещавшиеся князь Анатолий Львович и мой отец отпрыгнули друг от друга. На лице министра читались скорбь и мука человека, которого больно драли за мгновение до того, как я вошла, отец ожидал чего угодно, но не триумфа дипломатии.

Любовь, твое императорское величество. Иногда триумфатор — это любовь. Она еще и приходит порой внезапно и сносит крышу как ураган — я понимаю подлинную Александру.

Осталось одно незаконченное дело. Я вытащила кошелек, кольцо, отводящее беды, ждало — опасное и непростое. Наверное, непростое, раз все искали его по всей империи, и задаваться вопросами о непознанном я разумно остерегусь.

Пора кольцу занять законное место, и я, скрытая полумраком, ступая бесшумно, прошла в покои графини Потоцкой. Мудрая женщина, так сказала о ней Анна Самойлова, она была, бесспорно, права, но не добавила главное. Любовь к моему отцу и то, что своих падчериц, своих дочерей Идалия защитит ценой жизни. Я оставляю сестер в лучших руках.

Счастье достанется тем, кто его заслужил.

Я положила кольцо на серебряное блюдце и вышла, прикрыв за собой дверь.

Конец