Глава двадцать первая

Его императорское величество уже жалел о секундной слабости, но я его запястье держала крепко, умоляя детей хотя бы перевернуться, и думала — он не утруждается государственными делами, а руки грубые, словно он бревна таскает или строит корабли. Насчет того, что император предпочитает управлению созидательный труд, я не обольщалась.

— Ты удивила меня, Аликс, — нехотя признал император и отнял руку, а затем отошел к столу. — Для всего, что ты делаешь, нужна смелость. У тебя ее никогда не было.

Я молчала, поглаживая живот. Попытка давления сорвалась, он зашел с сочащейся маслом грубой лестью — о да, классика про огонь, воду и медные трубы.

— Я в восторге и одновременно нет от того, что ты устроила, Аликс. Идея отправлять всех служащих раз в год к семьям хорошая, добрая, благородная…

Я не выдержала и хихикнула.

— Но дворцовый распорядитель мучается из-за того, что ему не хватает рук, особенно накануне бала, а перечить он не посмел — его вина. Уроки… — Отец покопался в бумагах, вытащил лист, вчитался, держа его на вытянутой руке. — Воля, достойная лучших умов нашей династии. А сестры, Аликс? Им нравится, что ты сменила вышивание на уроки права?

— Никто никогда их не спрашивал, нравится ли им вышивать, — я дернула плечом, облизала губы, подумала, потянула шею вправо, влево, спать хотелось адски, и тело от сидения на неудобном стуле затекло. Император стоял вполоборота ко мне и кривляний моих не видел. — Но для империи и народа лучше, если каждая дочь правящего самодержца умеет читать законы и понимает принципы экономики, нежели подбирает цвета для никому не нужной картинки. Кто определяет нашу судьбу, ваше императорское величество? Мы все пятеро могли бесславно погибнуть, хвала высшим силам, что этого не произошло. Мог остаться в живых кто-то из моих младших сестер…

Пока я говорила, отец смотрел мне прямо в глаза, черт знает, что его возмутило в моей речи, в конце взгляд его сместился на мой живот, и я решила, что вопрос «а кто отец» снова всплывет. Он верен, этот вопрос, и я бы сама хотела узнать ответ чисто из любопытства.

— Смелость, Аликс, — император бросил лист, вытащил новую пачку, и, несмотря на свое не самое лучшее зрение, я узнала четкий почерк Котикова и свои кривули между строк. — Князь Шерер близок к панике, не понимаю его опасений. Я вряд ли подпишу указ о полном запрете карточных ставок, но полагаю мысль здравой, полезной и своевременной. Идалия заметила, что мне стоит немедленно уступить тебе престол. Я так не поступлю, но ее чувства разделяю, вспоминая графа Потоцкого, нищету, в какую он вверг семью, полуголодную юность Идалии и смерть ее матери и младшего брата…

Идалия Потоцкая. Я постаралась, чтобы субтитры на моей физиономии не читались так явно. У Потоцкой был повод для распевания дифирамбов, никто не прощает подобной мерзости, и в данной спорной инициативе она на моей стороне. Насколько сильно ее влияние на императора?

— Все это восхитительно, Аликс. Достанет ли тебе смелости назвать имя отца детей?

Да, но. Простите, папенька, я забыла спросить его имя.

— Возможно, тебе хватит отваги самой все объяснить принцу Энрику? — глаза императора сверкали недобрыми искрами, и на лице было откровенное злорадство. Напрасно я решила, что отец ко мне то с лаской, то с таской, ему нет вообще никакой нужды меня ласкать. — Посол шокирован, как вся империя, и я сперва полагал, что мой отцовский долг принять удар на себя, но, Аликс, ты прекрасно справляешься с тем, о чем тебя никто не просил. Прекрасно настолько, что я решил — свой следующий успех ты закрепишь в дипломатии.

В ушах шумело от недосыпа, я поднялась, гримасничая, а мой отец не прятал откровенную неприязнь. Погладил по шерстке, дал пинка, вот вся политика императоров, и удивляются, что народ стучит в ворота дворца вилами, а караул устает в самый неподходящий момент. Может, мне повезет, и до родов случится какая-нибудь революция?

В своих покоях я залпом выпила лимонад, заглянула к девочкам — шел урок истории, преинтересный, судя по горящим глазам сестренок, но мой измученный мозг был не готов науки воспринимать.

— А где великая княжна Мария? — спросила я у баронессы Лутциг, зашедшей с охапкой свежих еловых лапок.

— Ей нездоровится, ваше императорское высочество, — многозначительно отозвалась баронесса и покраснела. В возрасте Марии так случается, а Лутциг в ее возрасте пора привыкнуть, что перемена настроения и легкие боли в этот период обычное дело, и нечего маком алеть. — Она ушла с урока примерить бальное платье, расплакалась, пошла к себе, Лидия Карловна передала профессору, что ее императорское высочество пропустит урок.

Она воткнула веточки в вазу, повесила серебристый шарик и собралась уходить.

— Стойте, Полина! — рыкнула я, не сдержавшись. Стены комнаты плясали, в голове гремели трубы и барабаны. — Княжна Самойлова?..

— Ее ищут, за ней послали, ваше императорское высочество.

Старая клюшка решила слинять? Но гнев, даже не высказанный, вышел неубедительным. Я доползла до спальни и рухнула на постель, не раздеваясь, обняв живот, и в сон провалилась, не успев коснуться подушки.

Проснулась я сразу и резко, как показалось — от естественного позыва, но все мое беременное естество мгновенно мобилизовалось от осознания, что в комнате я не одна. Было темно, за окном, на котором мороз изобразил причудливые узоры, плавало лунное пятно. Мне стало холодно, будто никто не топил в моей опочивальне, и жутко, я всматривалась в неподвижные тени.

— Мистика!

Одна из теней зашевелилась, я села рывком и хотела вскрикнуть, и кто-то сильно зажал мне рот, а шеи коснулся металл. Я застыла, прислушиваясь к звукам вокруг. Размеренно тикают ходики на стене, где-то Мистика третирует обреченную мышь, слышны далекие голоса, вполне бодрые — дворец не спит, просто меня оставили в тишине и покое.

Меня оставили на съедение хищнику, кто подослал убийцу — отец? Он сошел с ума?

— Вы хитры, ваше императорское высочество, — расслышала я вкрадчивый, очень знакомый шепот. — Вы умны. Знаете, почему женщины не наследуют трон? Вам неважно, сколько будет потерь ради ваших минутных прихотей.

Прежняя я, сильная, любящая спорт женщина, легко вывернулась бы из захвата, ушла даже от пули, грозящей разнести мне голову. Прежняя я никогда не была беременна, а я нынешняя смогла лишь беззащитно застонать.

— Вы втянули стольких людей в ваш безумный план. — Дуло переместилось под ухо. Убийца настроен серьезно, он выскажется и выстрелит, ему неважно, что сбегутся прислуга, охрана, придворные, ему будет уже все равно, но и мне, черт возьми, уже все равно будет тоже! — Все разыскивают по вашему приказу княгиню Самойлову? Поздно вы спохватились, я нашел ее раньше.

Я дернула головой и жалобно промычала.

— Вы беспомощны, ваше императорское высочество, и вас никто, совсем никто не спасет. Ваш покой берегут… он станет вечным, все будут оплакивать юность и красоту. Какая трагедия, ваше императорское высочество. Вы оставили умирать в пламени ту, кого называли лучшей подругой, вышвырнули за порог неугодную старуху, бросили сатрапам и палачам верного дворянина. Вы получите по заслугам, хотя женщинам королевских кровей рубят головы, но я бедный офицер…

— Мг.. д… Гл… ф… — провыла я, не рассчитывая, что поручик Минич расслышит. Мне было страшно до настолько позорного предела, что я решила — может, это воды у меня отошли?

Но еще сильнее меня пугал возможный ответ. От него зависело многое, если Глафира мертва, значит, у меня выжить возможности нет. У меня и моих нерожденных детей, тварь ты конченая!

— Вы не цените преданность, ваше высочество, — пожаловался мне на ухо Минич. — Старуху пришлось скинуть в прорубь — она помчалась бы на меня доносить. Она ничего не сказала. Знала, но не сказала, кто отец ваших детей. Теперь, когда в живых нет княжны Нины, нет княжны Самойловой, об этом знаете только вы.

Я закрыла глаза. Лились невольные слезы, рука дернулась их утереть, и сердце бешено заколотилось. Я не могу позвать на помощь, я не могу вскочить, но руки мои свободны. Недальновидность или уверенность, что барышня, тем более великая княжна, не пустит в ход ничего, кроме поросячьего визга?

Еще у меня есть сопли, но Минич сидит рядом со мной на постели, прижавшись ко мне как жених, и ему безразлично, что я обмочилась, вот где аристократическая брезгливость, когда она может спасти мне жизнь? Я запыхтела, лихорадочно думая о спасении. Ради своих детей я должна!

Нет ни шпильки, ни булавки. Есть свободные две руки и призрачная надежда, что если бы Минич хотел меня пристрелить, то сделал бы это без болтовни.

— Ваше императорское высочество!

Минич дернулся и так сжал пальцами мое лицо, что кости едва не хрустнули, дуло, уже не такое холодное, вдавилось в шею. Мы оба замерли — прямо за дверью шаги и приглушенный разговор.

— Объявлять о вашем нежелании присутствовать на балу, Мария, малодушно.

— Оставьте меня!

— Тише! Какие бы проступки ни совершила ваша сестра, тревожить ее покой в ее состоянии непозволительно.

Я вспомнила перстни на пальцах Потоцкой, сверкавшие, пока она расписывала мою дальнейшую судьбу — незавидную. И если ее отец пустил семью по миру, то все украшения из императорской шкатулки, но как знать, Потоцкая сама не промах. Мне бы всего одно кольцо, мне бы вытащить кошелек и острым камнем зарядить в глаз мучителю.

— Я не пойду!

— Сядьте, Мария!

— Я некрасивая! — выкрикнула сестра с таким отчаянием, что я забыла, что надо мной висит дамоклов меч. — Я не могу!

— Мария…

За государственной возней я нарушила данное себе самой слово. Я укрощала мир вокруг, а моя сестра мучилась, как всякий подросток.

— Как вовремя, — прошипел Минич, едва не облизав мое ухо. По лбу лился пот, разъедал глаза, слезы текли уже и от страха, и от боли, и от соли, и выбившиеся пряди прилипли к лицу.

— У меня большой рот, грубый лоб, нос, как у крестьянки! — захлебываясь слезами, перечисляла сестра. Шестнадцать лет, возраст, когда все видится идеалом или не видится ничем. — Я в этом платье как… самозванка!

— А я красивая? — надменно перебила Потоцкая, и у меня задымились тормоза. Не удерживал бы меня Минич, я в секунду выскочила и выдрала этой дерганой бабе все волосы.

Волосы?..

Мария была еще слишком несведуща в издевках, на которые способны женщины.

— Вы красивая. Иначе бы вас не полюбил мой отец.

И верит авторитетам. До красавицы Потоцкой как мне до примы Ла Скала, но высокомерия ей не занимать.

— В институте меня дразнили, — понизив голос, с усмешкой сказала Потоцкая. — Мнили дурнушкой. Но, милая, красота — то, как мы себя видим. Она в глазах смотрящего, и смотрящий глядится в зеркало.

Волосы. Я не могла открыть обожженные потом глаза, но мне нужно не видеть, а прикинуть, куда вцепиться Миничу понадежней. У него задорные патлы по бокам, не бакены, но можно попробовать.

И если я выживу, припомню Потоцкой эти ее слова.

Рука моя дрожала и была липкой, я подняла ее и завела назад, не торопясь провела по тому, что подвернулось — щека и ухо, Минич вздрогнул, но оружие не отвел и ладонь от моего лица не оторвал тоже. Он ожидал чего угодно, но не того, что я, стоя одной ногой в могиле, начну оглаживать его физиономию. И это прекрасно, обескураженный враг почти побежден.

Потоцкая что-то говорила сестре, но я больше не слышала, кровь гремела в ушах артиллерийской канонадой. Я запустила пальцы в искусно завитые виски, накрутила кокетливо, ласково потянула, а потом со всей дури дернула.

Я ушла с линии огня — кажется, так говорил один из моих первых работодателей, описывая очередные разборки, пока я надраивала окна в соседней комнате. Не выпуская патлы Минича, я шлепнулась на кровать, поползла вниз, выстрел грохнул, опалив волосы. Минич орал, сестра визжала, кто-то вынес дверь с ноги, я разжала пальцы, вопль Минича перешел на пару октав выше. Громыхнул еще один выстрел, зажегся свет, полетели какие-то безделушки, от которых я не успела избавиться, я легла на пол, свернулась комочком, закрыла живот руками, не видела и не слышала ничего, пока меня не подхватили под руки и не усадили.

После темноты глаза отказывались давать четкую картинку, и, неприлично шмыгнув носом, я по-крестьянски потерла лицо рукавом. Жалась к стене перепуганная Мария, ее пыталась утащить бледная Анастасия Шерер. Два гвардейца держали не сопротивляющегося Минича с разодранным в фарш лицом, кровь растекалась темным пятном по его ноге, и я моргнула несколько раз, прежде чем догадалась, что это не моих рук дело, а жаль. Мистика, располосовавшая Минича от всей своей кошачьей души, деловито вылизывалась, сидя на столике, и на полу было все, что на этом столике прежде стояло. Идалия Потоцкая встревоженно оглянулась на Марию и вручила крошечный дамский пистолет офицеру-гвардейцу.

Всех остальных от меня закрыл озабоченный доктор Нильссон, и я, вспомнив свои ним мучения, простонала, валясь на бок:

— О нет, только не вы, пожалуйста, умоляю.