Глава двадцатая

Столица буянила. Огни ресторанов, богатые купеческие повозки, шутихи и фейерверки в парках, веселые гуляния, но то были празднества не для всех. Аристократия за семью замками нервно скрипела зубами — официально сезон открывался императорским балом. Княгиня Шерер преувеличивала, говоря, что бала ждет вся империя, впрочем, она под «империей» подразумевала себе подобных, и больше никого.

Простые люди не обращали внимания на дворцовые расписания и жили на полную катушку. Парочка молодых купцов выплясывала среди шумного табора, ряженые затеяли в скверике хоровод, между никуда не торопящихся экипажей вышагивал усатый торговец баранками, и городовые делали вид, что никаких правил он не нарушает. Я требовательно застучала вознице, велела остановиться, спешиться и купить мне выпечку.

Дом княгини Ливиновой объял траур — ни звука, ни человека, ни праздничного огонька. Свет в окнах горел, и все равно сначала долго стоял под дверью мой возница, потом томилась в мрачной, душной зале я, ожидая, пока обо мне сообщат хозяйке. Несмотря на призрачное всемогущество, в некоторых местах я была персоной нон грата и никак не могла на это повлиять.

— Ваше императорское высочество, — явился наконец измученный пожилой лакей и почтительно мне поклонился, — мои глубочайшие извинения, ее сиятельство никак не может вас принять.

— Ей нездоровится? — неприязненно уточнила я, поднимаясь.

— Да, ваше императорское высочество.

— В таком случае проводите меня к ней.

Я уже не просто хлестала местное общество с его дурными привычками по щекам. Я непрошено явилась к осиротевшей матери, и пусть косвенно, но я была причиной ее сиротства. Не со зла, но ее дочери я доставила немало не самых приятных минут, но — я была готова во многом покаяться перед княгиней Ливиновой. Я тоже мать. Мне очень страшно. Я виновата, не знаю в чем. И я хочу все исправить, не знаю как. Пожалуйста, помогите.

Марфа Евгеньевна Ливинова оказалась невероятно красивой и молодой еще женщиной. Нину она родила очень рано, Нина уже никогда не станет матерью, потерянно думала я, разглядывая посеревшее лицо своей визави.

— Зачем вы пришли, Александра Павловна?

Мало кто обращался ко мне по имени-отчеству, может, княгиня из бывших фрейлин или статс-дам моей матери. Ливинова куталась в теплую шаль, будто зябла, и я видела по ее потухшим глазам, что лишь благодаря моему титулу и животу я еще не вылетела из этого дома и не шмякнулась царской задницей прямо в снег.

— Вы нежеланная гостья в этом доме.

— Я… я знаю, — выдавила я. — Простите, я сяду, Марфа Евгеньевна. Мне тяжело стоять.

Она не могла мне не позволить. Она сама ходила беременная, должна помнить, что это приятно, но непросто.

— Вы прислали мне подачку, как холопке, — Ливинова говорила неприятным мертвым голосом, отвернувшись, и это была не ненависть — отвращение. — Вы заплатили мне за жизнь моей дочери. Но то пустое, я знаю, что вы заплатили всем. Измерили утрату деньгами.

Она села напротив меня, прямая, похожая на изваяние. Остекленевший взгляд, едва шевелящиеся губы — мать, потерявшая дитя. Страх, парализующий, животный, неконтролируемый, как паника, накрыл меня с головой и начал душить. С этим страхом мне предстоит жить, пока я сама не умру однажды. Каждый день, каждый час с этой секунды я буду бояться узнать о смерти собственных детей.

— Вы плачете, ваше императорское высочество? — в голосе княгини звучало вежливое любопытство. — Позвать вам доктора?

— Нет, не нужно. Нина рассказывала вам все. Вы знали все мои тайны.

— Я знала и знаю много тайн, ваше императорское высочество, — хмыкнула княгиня и чуть отвернулась. — Какая больше тревожит вас?

— Князь Минич.

Зачем упрямиться, мне слишком плохо, чтобы играть, прикидываться, просчитывать ходы, я хотела закончить разговор и сбежать, не видеть будущую себя. Моим слезам княгиня больше не уделяла внимания.

— Фанфарон. Я слышала, что его обвиняли в нападении на дилижанс, — ровно доложила княгиня, все так же глядя в сторону и слегка кривя губы. — Нина… была бы удивлена, а я ничуть. Ходили слухи, что Минич отец ваших малышей, но это выдумки, я не верю. Князь Минич покинул империю, как только я отказала ему в браке с Ниной. Я думала, он не вернется. Причиной отказа была вовсе не мнимая связь с вами, ваше императорское высочество. Минич нищ, семья его родовита, но дурна, от сей осинки апельсинки не уродятся.

Гла-фи-ра. Не Анна Самойлова, нет, Глафира и Нина, вот кто способствовал Аликс в ее игре. Знать бы, когда Минич успел вернуться в империю, до гибели Нины или же после, по срокам выходит — он запоздал, по логике — приехал и ждал, пока Аликс прибудет в столицу. Случилась катастрофа, планы пришлось менять.

— Это Нина написала ему? Марфа Евгеньевна? Это Нина вызвала его сюда письмом?

Мне казалось, она меня даже не слушает. Я окликала ее несколько раз, повышала голос. Княгиня дернула плечом, повернулась, прищурилась, долго всматривалась в мое лицо.

— Полагаю, что да. Он вряд ли вернулся бы по своей воле. — Электрического освещения в комнате не было, одни тусклые масляные лампы, и на моем челе, вероятно, лежала тень. — Но вызвала ли она его сама или потому, что вы ее попросили?

Я нервно мотнула головой, потом еще раз и еще. Я не знала. И было ли это столь важно сейчас, я не могла сказать тоже.

— Нина была моей подругой, — тихо сказала я, и это была правда. — Она была единственным близким мне человеком. Я… не помню многие события до крушения, Марфа Евгеньевна. Вдруг гибель Нины была не случайной.

Княгиня хотела подняться, но замерла, медленно села обратно, расправила шаль на груди. Уловка сработала, но что говорить дальше, я выдумать не могла. Я знала, что Нине просто не повезло.

— Если это не так, я… я… не оставлю виновного безнаказанным, — шепнула я, утирая лживые слезы. Я по себе ревела белугой, себя оплакивала, и оттого, что мать считала мои рыдания извинениями, было еще паршивей.

— Если кто-то и виноват, Александра Павловна, то это вы, — выдохнув, отмахнулась княгиня от меня, как от назойливой мухи, и встала. — Я сказала Нине… впрочем, неважно.

Да как неважно, гусеница ты сушеная, просто все, что ты ей сказала, ты уже министру внутренних дел донесла, и передо мной палиться не собираешься.

— Я не обвиняю вас в смерти Нины, Александра Павловна. Вот, выпейте воды, на вас лица нет, вам вредно волноваться в вашем положении. — Она дождалась, пока я жадно, проливая на одежду, выпью воду, и забрала у меня бокал. — Я понимаю, что ваша связь с кем бы то ни было, с этим Анри, кем бы он ни был, закономерна. Все мы были молоды, всем нам было больно думать о выборе, который за нас сделал кто-то другой. Я догадываюсь, что Минич ввязался в это не ради вас, а ради моей дочери, но я умоляю, если могу вас умолять: не пятнайте ее имя больше. Не надо.

Я облизала губы.

— Вы тоже мать, ваше императорское высочество. В отличие от большинства, я вас за это не осуждаю. Не осуждаю, что вы хотели избежать навязанного брака. Не считаю, что вы поступили дурно. Вы молоды, это порок, но он проходит с годами. А дети… дети это огромное счастье.

Сказала много, не сказала ничего, и все это настоящая Аликс знала. Теперь знала и я — задолго до катастрофы Нина вызвала Минича из-за границы, уговорила обстряпать мое похищение, оно должно было быть эффектным и запоминающимся, а затем, конечно, мы должны были объявить, что это Минич отец моих детей. Понятно зачем — чтобы на Аликс не захотел жениться ни один закордонный принц. Миничу, как я понимала, тоже ничего не светило, но он желанием связать себя узами брака со мной и не горел.

Нина погибла, эстафету перехватила Глафира, списалась с Миничем, где бы он терпеливо в тот момент ни торчал. Кличка лошади вместо времени — часть придуманного «заговорщиками» шифра. Была договоренность, о ней знала Нина, знала Аликс, знала Глафира, мне вот забыли рассказать. Есть в этом изящество, есть даже смысл, как есть они в кривом рисунке трехлетки на обоях в гостиной. И это мило. Глупо, но мило. А выходить на площадь пугать царя и губить доверенных и доверяющих тебе солдат во имя странных идеалов не глупо?

Я ехала домой по городу, уже затихшему, и мяла в пальцах записку, которую нашла в своем необыкновенном кошельке. Перечень тряпок и фурнитуры с ценами то ли для купца, то ли для модистки. Записка «Минича» была написана скорее печатными буквами, нежели прописными, но характерное написание цифр не обманывало.

— Пришлите ко мне княжну Самойлову, — велела я гвардейцу у входа, и бедняга аж проснулся и вцепился сильнее в алебарду — Сейчас.

Я прождала Глафиру почти до рассвета, но зря. В мои покои она не явилась, я уснула под утро, сон был поверхностный, дерганый, снилась невнятная неприятная дрянь, и к пополудни я встала невыспавшаяся и злая, меня подташнивало, есть я не смогла, и когда вошла баронесса Лутциг, я с трудом удержалась, чтобы не сорваться на неповинной девчонке.

— Ваше императорское высочество, его императорское величество требует вас к себе.

Что за…

— Разыщите княжну Самойлову и пришлите ко мне, Полина. Безотлагательно. Пусть сидит тут и ждет меня.

Неожиданный вызов к отцу раздражал, но не потому, что я боялась. То, чем он мог меня запугать и что любезно мне пересказала Потоцкая, едва я пришла в себя, — шантаж детьми, все это я уже нивелировала как угрозу. Мое замечательное пузо видела вся столица от последних бродяг до министров, и царь-батюшка все еще может повелеть отнять малышей и отправить куда подальше, но… это петля на шею самодержавию. Слишком много людей знают, слухи пойдут, добредут до тронных залов сопредельных государств, а доказательств никто не потребует в эпоху, когда все решает отсутствие пятен на воображаемом честном имени.

Мой отец признает свое поражение и смирится, что у него будут «незаконнорожденные внуки», если уже не смирился. Этот раунд я выиграла, и неважно, что дальше. Прикажет проваливать в провинцию — да и пускай.

Невыспавшаяся и оттого бешеная я шла по непривычно оживленным залам и сравнивала дворец при государе и без него. Казалось, весь город набился в комнаты, спасенья от людей никакого нет, но, может, я негодовала из-за того, что пренебрегла здоровым сном. Отныне вся политика с интригами побоку, первоочередное — мой настрой. Беременной, а тем более молодой мамочке так мучить себя нельзя.

Я поправила капризную прядь, закинула косу за спину. Меня рассматривал пожилой секретарь, я скрипнула зубами: родная дочь не минует этот заслон, что за свинство.

— Ваше императорское высочество, — пролепетал секретарь и скрылся за дверью — доложить. Я вознамерилась сесть, но не успела, меня вызвали на ковер.

Участие посторонних лиц в столь деликатной беседе не подразумевалось.

Своего отца я видела однажды и мельком — возле разбитых вагонов, поэтому разглядывала его с изрядной долей бесцеремонности. Ему не больше сорока пяти, вокруг глаз морщины, он выбрит, хотя в моде усы и бороды, держится прямо и на вид, в отличие от моего восприемника, здоров, но кто знает, как все обстоит на самом деле. На столе полно бумаг — решает он что-то или черкает свои резолюции на том, что министры сочтут необходимым принести.

— Аликс, — со вздохом завел очи горе император и трусливо удрал к окну.

Я села, продолжая изучать отцовскую невыносимо прямую спину. В кабинете было прохладно, а мог бы, царская морда, закрыть окно, зная, что дочь беременна.

— Закройте окно, ваше императорское величество, — негромко, но твердо попросила я. — Я боюсь простыть, я в положении.

— И у тебя хватает наглости мне об этом напоминать, — ухмыльнулся император, но окно закрыл собственноручно. — Безумие. Безумие, Аликс. — Он повернулся ко мне. — Я до сих пор не могу поверить… Аликс, кто же отец?

Я поджала губы. Пусть считает, что я отказываюсь говорить, ведь признайся я, кто я на самом деле, лучше не станет никому, еще решат, что сумасшествие заразно, опять гвоздь в крышку гроба правящего дома, психи на троне штука опасная.

Император, верно расценив, что я включила ослицу, заложил руки за спину и прошелся передо мной несколько раз.

— Анна Самойлова? — процедил он с досадой. — Она советовала тебе вернуться в столицу? Неблагоразумно. Аликс, мы же договорились, что ты родишь в уединении, а после я устрою судьбу детей.

— Мы не договаривались, ваше императорское величество. Графиня Потоцкая полагала, что да, но мнение она изменила сразу, и странно, что вам она не сказала, — парировала я сквозь зубы, терпя, чтобы ими не скрипеть. — Я скрывала свое положение… до поры, но я не хотела расставаться с детьми. Я забеременела, это бывает. Хочу ли я остаться при дворе? Нет, и здесь я готова договориться. Я рожаю, при мне находятся лучшие доктора, и пару месяцев спустя, когда я окрепну, а снег сойдет, я уезжаю в любую губернию. Небольшой, но достойный дом, расходы на его содержание, экипаж и некая сумма ежемесячно, и я никогда не появлюсь при дворе. Вы больше обо мне не услышите, ваше императорское величество.

Император то морщил нос, то морщился, то улыбался — последнее пугало больше всего. Я думала, что я прикрыла свои тылы, а эта венценосная сволочь могла не то что считать — сделать иначе. На одном дыхании я закончила, император махнул рукой.

— Ты считаешь, что можешь ставить условия, Аликс. Дом, деньги… И сколько ты хочешь?

— Пару тысяч империалов в месяц, — спокойно назвала я сумму, зная, что мне этих денег хватит с лихвой.

— Это одно твое платье, Аликс.

— А у меня отличные от моды интересы, — возразила я, демонстративно положив руки на живот, и ощетинилась, готовая к дальнейшему бою.

Отец подошел ко мне совсем близко, сложил руки на груди, долго смотрел. Он меня не ударит, не выгонит, не бросит в тюремную камеру — что я там не видела? — не прикажет морить голодом, а корчить рожи он может хоть до морковкина заговенья.

— Ты так толкалась, Аликс, рвалась в этот мир. Громкая, крикливая, непокорная, а после такая притворно-послушная. Всегда была бунтаркой, вся в мать.

Было бы лучше встать, подумала я, но лучше не значит правильнее, и я протянула руку к отцу. Он мог заупрямиться, отойти в сторону, любым способом показать мне свое недовольство, но он разрешил взять себя за запястье. Прежде чем император опомнился, я положила его руку себе на живот.

Дети спали, я так сделала ради драмы, желая искусственно сократить дистанцию между собой и злым на меня отцом.