Глава девятнадцатая

Еще никому не удалось это реализовать даже в двадцать первом веке. Мужчины пили и воровали, старики и женщины мгновенно устраивались на шеях благотворителей и беззастенчиво напоминали, что им все должны. Как это преодолеть, я не знала, могла лишь рассчитывать на шанс, который шелтеры предоставят только однажды. Без права на ошибку, раскаяние, осознание, без поддавков, что на этот раз все будет иначе и мы справимся.

— Не спорю, — невесело ухмыльнулась я, мог бы и поддержать, старый хрыч, полезное для империи начинание. — Поэтому я написала, что хватит и пары заведений на всю столицу. Для тех, кто действительно хочет что-то менять, а тем, кого нужно пожалеть-приголубить, достанет жадных до свежих костей сердобольных соседок. Место в шелтере для каждого будет свободно всего один раз.

Князь морщился, будто я ему запихивала в рот целый лимон. Узнав это общество глубже, я понимала, чего он куксится: условной Анне Самойловой непросто избитой прийти в полицию и заявить, что она намерена уйти от садиста-мужа, и что она просит места и хочет освоить мастерство портнихи или булочницы. Сор вон из избы и работа — то, чем приличная женщина брезгует.

— В тюрьме мне рассказали чудесный анекдот, папенька, — приврала я. Никто меня в камере не развлекал. — Граф жалуется кузине, что его дочь, молодая графиня, стала девицей легкого поведения. «Какой ужас, — восклицает кузина, — какой позор! В нашей семье никто никогда не работал!»

Я, в общем, догадывалась, что министру будет не смешно.

— Если у вас есть возражения по существу, — желчно заметила я, — изложите, и я доработаю законопроект.

— А долги, Саша? — Князь не выдержал, поднялся, заходил взад-вперед по кабинету, и мне хотелось пригвоздить его к месту, но больше потому, что я сама хотела бы размять ноги. Увы, но сидеть мне уже было намного проще, чем ходить. — Как, скажите мне, кто вас надоумил? Как можно было написать… нет, я изумлен, написано зрело, выдержанно и так, словно писал многоопытный прокурор или присяжный поверенный, а не юная девушка, но, Саша, не форма, а содержание!

Он остановился напротив, буравил меня немигающим взглядом, и я снова сгримасничала. Рыльце у господина министра в пушку у самого.

— Запрещать азартные игры нет никакого смысла, папенька. Это нагрузка на полицию, им есть чем заняться и без того, чтобы ловить по салонам бездельников с картами. Сделать невыгодным само существование карточных игр, и все образуется само собой, — довольно, как сытая кошка, оскалилась я. — Пусть режутся в карты, если ничего иного делать они не умеют. Но пусть попробуют получить выигранное законным путем.

Как всякий человек, добившийся самых вершин трудом, я эпатировала общественность каждый раз, когда представлялся случай. «Вы, наверное, актриса, — льстила мне какая-нибудь мать великовозрастного телка. Телок занимал два лежака и с тоской смотрел на бар у бассейна. — Или риэлтор? Адвокат? Модельер?» «Я у-бор-щи-ца», — по слогам чеканила я чистую правду, глядя, как шокированная мать медузой стекает в бассейн от меня подальше. Люди, платившие за лакшери-отель под ноль опустошенной кредиткой, боялись слова «уборщица» как огня.

Сейчас у меня было такое же самодовольное выражение лица.

— «Любая ставка, будь она выражена в вещи, денежной сумме, услуге или ином, как сделанная, так и принятая, есть условность, потребная для игры, и востребована при выигрыше, как и передана при проигрыше, быть не может». Иными словами, последний Федот может играть с последним Кузьмой хоть на всю империю.

— Федоты не играют на империю, Саша, — укоризненно и очень серьезно сказал мне князь, не догадываясь, что каждым словом сейчас выбивает табуретку у себя из-под ног. Казалось бы, мужик, столько проблем будет решено одним махом, а ты упрямишься, и зачем?

— То есть Федоты намного умней, — отрезала я и встала, неприлично охнув и вовремя дернув министра за рукав. — Все хорошо, малыши уже довольно тяжелые, но я не могу постоянно сидеть… Признаюсь, странно звучит. Веками скучающие аристократы, вместо того чтобы приносить пользу империи, разоряли семьи, влезали в долги, перезакладывали, перезанимали, приворовывали. Поставил офицер имение жены на кон и проиграл, растратил казенные деньги и не смог отыграться, унес последнюю безделушку в скупку, и все это благородно, все это правильно.

Передо мной был один-единственный человек, а я распиналась, как перед залом лиц, принимающих судьбоносные решения. Своего рода репетиция, я уже вижу, где убедительности недостает, что усилить, где дать примеры, хотя допускаю, что десяток важных персон будет такой же непрошибаемый.

— А не отдать карточный долг — позор. Не видите, папенька, здесь изъяна? Нет, молчите, свои возражения извольте изложить письменно, а я сим указом хочу защитить семьи от нищеты. Хотят играть — пусть играют. Притворяются, что взаправду. Но ни один долг никто ни у кого не потребует по закону.

Я заготовила целую речь, но князь отчаялся меня вразумить, и я решила сперва, что сдался он подозрительно рано.

— Саша, Саша, — качал он головой, кусая губы, — не знаю, было бы лучше видеть мне прежнюю легкомысленную бабочку Сашеньку или вас новую. То, что меня пугает больше всего — его императорское величество подпишет этот указ не вникая.

Я опомнилась и некрасиво клацнула зубами, князь на мою оплошность внимания не обратил. Гораздо больше его тревожили скрепы, которые я намеревалась перекусить без всякого сожаления.

— Я постараюсь его убедить, что преданное ему дворянство расценит подобный указ как недоверие и плевок…

— В дворянскую честь, угу, — буркнула я, поправ все приличия и разминая пальцами спину. Ходила я уже переваливаясь, уточкой, поэтому дошла до окна, развернулась и так же поковыляла обратно. — А я рассчитываю, что мой отец поступит, как требует благо империи.

Спор вышел без огонька, мой восприемник морщился, тряс головой, жевал губами, но так и не отважился обрисовать, как дворяне будут скорбеть по утраченной возможности набраться невероятных эмоций за полчаса.

— Я приезжал совсем не за этим, Саша, — примирительно улыбнулся министр и сунул руку за пазуху, я насторожилась, хотя не ждала, что он вытащит пистолет и разрядит в меня обойму. Почему, собственно, нет? — Это вам, просили передать лично в руки.

Сложенный и запечатанный лист бумаги, как мне показалось, пах тюрьмой и мышиным пометом. Я не знала, кто еще мог попросить министра передать мне письмо, кроме Минича, но это значило, что князя приговорили к высшей…

— Он жив? — вырвалось у меня.

— Э-э… да, конечно, — опешил от моей несдержанности министр и на всякий случай отошел на пару шагов. Быть может, его жена во время беременности выкидывала всякое-разное, моя секретарша, к примеру, могла ни с того ни с сего начать рыдать над распечатанным договором. — Саша, — добавил князь с твердостью, которая мне не понравилась, — давайте закроем эту тему раз и навсегда. Князь обещал, что больше не вернется в империю. Высшие силы ему судьи. Грязная история, ей стоит быть позабытой, так и забудем. И я, и он, и вы.

Я мяла бумагу в пальцах. Кольцо, я могла сию же секунду вытащить кошелек из декольте и отдать министру кольцо. Мне пришлось бы тогда объяснять, как оно ко мне попало, но я бы выкрутилась. Сказала, что его подбросили, ведь так и есть, так кто-то и сделал, меня никто не может обвинить в воровстве, после аварии мне в прямом смысле куда только ни влезли, хотели они того сами или же нет. Но князь, и упрекать его в этом я не могла, закрыл эту тему — оставив меня в неведении, что же произошло.

И все же я упрямо разинула рот.

— Нет, Саша. Ваши ошибки могли дорого обойтись. Они и так дорого обошлись, — он кивнул на мой живот. — Довольно. Больше ни слова.

— А вы разве не знаете, папенька, что в письме? — с глуповатой улыбочкой хлопнула я глазами, зная, что удар ниже пояса министр не снесет. Обвинить дворянина, что он вскрыл чужое письмо — как у меня язык повернулся, но князь, хоть и побледнел, помотал головой и молча ретировался.

В глазах его плескалась благороднейшая кручина.

— Интересно, скольких крестьян сей высоконравственный муж велел запороть на своей конюшне? — спросила я у проскользнувшей в дверь Мистики, но я махала кулаками после драки. Мистике тем более взгляды хозяйки на родовитых подданных были чужды, она важно прошествовала мимо меня, потянулась и демонстративно царапнула лапкой по креслу. — Нет, иди к когтеточке. Вот умница. Мистика, кошки намного умнее людей.

«Это ты думаешь, что правишь империей, — читала я в насмешливых кошачьих глазах. — Наивная бесшерстная двуногая. Я правлю миром, и ничего, как видишь, нос не задираю».

«Ваше императорское высочество!

Ведомый не порочной страстью к Вам, но долгом дворянина, я до последнего исполнил все, что велено было Вами, не спрашивая, что побудило Вас и чего добивались Вы».

Ничего не понятно, но очень интересно.

«Клянусь честью, ни словом, ни делом я не выдал Вас и помыслы Ваши, дурны они были или светлы, и было ли Ваше желание спасти меня после искренним, или Ваше императорское высочество презрели меня, как безмолвного раба, и как раба бросили львам на съедение».

Мелкий мерзавец, еще и на совесть давить пытается. Что же ты все-таки хочешь вот этой всей писаниной сказать, косноязычный ты мой, Аликс совсем никого поумнее не нашла?

Но Минич не врал, записку про дилижанс писал не он. Ну или врал, но слишком для него ловко, с такими воробьиными мозгами он не додумался бы почерк изменить.

«Где бы я ни был, увижу ли Вас или нет, я благодарен Вам за урок, коий вы мне любезно преподали: не верить женщине, в какие бы шелка она ни рядилась, какими бы обещаниями ни влекла, какие бы кары ни сулила».

То есть Аликс его еще и стращала, но не хватило напора и твердой руки. Понятно, что Минича втянули в какой-то фарс, неясно зачем, и рассчитывать, что письмом он что-то прояснит, было наивно.

«Остаюсь преданный Вашему императорскому высочеству М.»

Княгиня Марфа Евгеньевна, вспомнила я и смяла письмо в руке, потом опомнилась, расправила и прочитала еще несколько раз, ничего, кроме сопливых упреков, не увидев, поэтому подошла к свече, погрела бумагу, пока она не занялась, и тогда уже с легким сердцем кинула письмо в камин. Княгиня Марфа Евгеньевна, мать погибшей княжны Нины, знавшая даже то, что ей, старой кляче, знать не следовало.

Я слышала, что мне накрыли ужин, запахи из малой столовой дразнили все рецепторы разом, но труды придворных поваров я пока проигнорировала, позвала девушек и попросила помочь мне переодеться. Как меня ни нервировали прикосновения, как ни была моя жизнь и без того постоянно на виду, я не смогла научиться одеваться без помощи, и в этом была не моя вина. Платья требовали деятельного участия прислуги — и по фасону легко определить, богата дама или же нет: идет шнуровка спереди, и можно пыль в глаза не пускать, никто не поверит мнимой роскоши, или же сзади, и все уверены, что денег, может, и нет, а прислуга есть.

За что я была благодарна, так это за то, что мне помогали обуваться. С животом, а рос он, как мне казалось, по часам, я не смогла бы наклониться. Девушка закончила шнуровать мои теплые ботиночки, встала, поклонилась, я подняла голову и потеряла дар речи.

Лиза тянула руку к кошельку, который я оставила на столе, пока переодевалась, и крикнуть на сестру у меня недостало духу. Она ни в чем не виновата, но главное — она ничего не должна знать.

— Оставьте нас, — спокойно велела я девушкам, хотя кровь в жилах застыла разом, и это спокойствие стоило мне многих и многих седых волос. — Лиза, дай мне кошелек, пожалуйста.

— Когда у тебя родятся дети, — рассудительно проговорила Лиза, даже не думая исполнять мою просьбу, — ты отдашь кошелек мне? Маменька говорили, что он отмечен высшими силами. Это правда?

Я не могла слышать, как сестра открыла замочек, но я видела этот жест, и беззвучный щелчок пригрезился землетрясением. Кровь в ушах гремела так, что я вообще ничего не слышала. Секунды до катастрофы, которую никак не предотвратить.

— Лиза… — захрипела я. Не могло было и речи, чтобы я попыталась вскочить и перехватить у нее кошелек. Заорать? Отругать ее?..

— А если у тебя родятся девочки? — продолжала Лиза, запуская пальчики внутрь кошелька, и стены комнаты плавились, как восковые. — Маменька говорили, как тогда быть? Ты отдашь кошелек той, кто родится первая? А если ты их перепутаешь?

Она разочарованно потрясла кошелек, перевернув его, закрыла, подошла ко мне и вручила с расстроенным личиком. Я сидела окаменев. Кольцо было на месте, я клала кошелек на стол и четко видела очертания. И точно так же я видела, что ни одна из двух моих горничных не подходила к столу, и никого, кроме них и Лизы, в комнате не было.

Насколько я в этом убеждена, когда я и Лизу заметила далеко не сразу? Я сжала кошелек одеревеневшей рукой, и мне внезапно стало еще хуже, чем было. Кольцо в кошельке, вот оно, я его чувствую. Что это было, черт побери? Оно зацепилось за что-то?

— Почему ты решила, что я отдам кошелек? — удивилась я, и мне показалось, что пересохшие губы растрескались и закровоточили.

— Маменька так рассказывали, — пожала плечиками сестра. — Кошелек передается от матери ее первой дочери. А если у первой дочери рождаются сыновья, то она отдает его единоутробной сестре по старшинству, но той, которая еще не помолвлена и девица… он правда исполняет желания?

Что?..

Хотя если вдуматься… вспомнить, какая ерунда творилась с запиской Минича, и как ко мне попало это кольцо… А кошка? Я подумала, что хорошо бы завести кошку, и вот она, Мистика, пусть ее, конечно, я нашла не в кошельке, она сама завелась, словно бы ниоткуда.

— Открой и посмотри сама, — я, выдавив улыбку, всучила Лизе кошелек. — Загадай что-нибудь и посмотри.

Я рисковала. Ничтожные полминуты, пока Лиза морщила лоб, придумывая желание, и зачарованно лезла в кошелек, мне показались вечностью на раскаленной сковороде. Но ничего в кошельке не оказалось — ни кольца, ни желания. Что Лиза загадала, я так и не узнала.

— Видишь? — я рассмеялась уже с облегчением. — Матушка рассказывала семейную легенду. Это реликвия, памятный предмет, в нем нет ничего особенного. И… даже если у меня сейчас родятся мальчики, поверь, я вовсе не собираюсь останавливаться на двух сыновьях. Я хочу иметь много детей.

И если кошелек действительно исполняет желания, то так и будет.

— Жаль, — исчерпывающе фыркнула Лиза, а я, пока эксперимент не вышел из-под контроля, сунула кошелек в декольте.

— Лиза, а кто тебе передал записку? — спросила я, пока сестра была достаточно озадачена, чтобы не начать изворачиваться и врать. — Помнишь, ты в имении Самойловых передала мне записку. Сказала, что она от князя Минича, но ведь князя не было поблизости, так как он мог ее тебе отдать?

— Не было, — не стала отпираться Лиза. Ей моментально стало скучно со мной, но уйти просто так, пока я не позволила, она не могла. — Мне ее передала княжна Самойлова.

— Кто?..

— Княгиня Самойлова, — скривившись, поправилась Лиза. Она переминалась с ноги на ногу, но старалась держаться прямо и не дергаться. — Не говори ей, что я назвала ее княжной, я знаю, она этого очень не любит. Никто не виноват, что она такая старая, а все еще княжна.

— Лиза! — сипло воскликнула я, вложив в этот придушенный крик все отчаяние. На пренебрежительное отношение сестры к какой-то там княжне-княгине наплевать, мне важно — кто она такая.

— Лучше бы она умерла, а не княжна Нина, — изрекла Лиза, а я едва не заорала. Лихая у меня сестренка, слов нет, то покушается на то, что ей не принадлежит, то играючи распоряжается людскими жизнями, пожалуй, я начинаю понимать монарха, который допустил наследование престола женщинами, но с условием. Если старшая сестра была как Лиза — тушите свет, спасайте государство.

— Лиза, о ком ты говоришь?

— О княжне… княгине Глафире Порфирьевне, — закатила глаза Лиза. — О княгине Самойловой. Аликс, мы были у нее в гостях, ты разве забыла?

Анастасия Шерер так и сказала — имение княгини Самойловой, а я удивилась, как как же так и почему Алексис не упомянут. Значит, имение принадлежит Глафире? Она княгиня? Сестра, надо полагать, Алексиса, а тот свои земли с усадьбами давно проиграл. Сложно предположить, но это многое объясняет.

Глафира, надо думать, пнула Алексиса вытаскивать меня из тюрьмы. А что еще сумела сделать эта старая клюшка? С досадой я вспомнила про налериановые капли, которыми меня отпаивал восприемник. Они бы мне не помешали, а еще мне не помешало бы прямо сейчас…

— Лиза, иди ужинать.

По спине катилась капля холодного пота, но это все потому, что я сижу, одетая для выхода на улицу, и мне жарко. Я трясущимися пальцами лезла в кошелек, который, по словам Лизы, исполнял все желания. Мне нужна любая записка, написанная рукой Глафиры Самойловой. Любая. И любая бумажка, которую я сейчас вытащу, окажется написанной ей.