Глава восемнадцатая

В парадных галереях и залах было слишком много людей, в отличие от моих уединенных покоев, и все эти люди выражали мне свое почтение и вынуждали отвлекаться на них и отвечать снисходительной благосклонностью. Но живые люди временно отошли на задний план, меня интересовали люди уже мертвые.

Если без кольца, по словам князя Самойлова, брак императора с графиней Потоцкой был исключен, а утрата кольца значила, что вдовствующий самодержец не женится, значит, оно прежде принадлежало моей матери, а до нее — моей бабушке, и прабабушке, и прапрабабушке, всем, кому повезло — или нет — оказаться на троне империи. Среди гордых и мрачных дам я искала своих венценосных предков.

Малышка Иоанна говорила о беде, но я не придавала ее словам значения, были то предрассудки или же совпадения, случались беды или нет. Кто знал, что кошелек мой, кто видел его у меня — Анатолий Львович? Сестры? Глафира? Но Глафира не попадалась мне на глаза вот уже сколько дней. Черт бы их всех побрал, кто-то из них подбросил мне это кольцо, чтобы посмотреть, как я выкручусь.

Статная седая женщина в короне и старинном платье с огромными фижмами привлекла внимание, но как я ни вглядывалась, рассмотреть кольца на ее руках не смогла. Что-то художник изобразил на портрете самодержицы в полный рост, но то ли краски поблекли за века, то ли у Аликс астигматизм.

Со стороны казалось, что я обнюхиваю картины. И дворцовая прислуга, и посетители терзались бессмысленным любопытством, а я переходила от картины к картине, от человека к человеку, вот и мой восприемник в юности, горяч, что говорить. У следующего портрета я задержалась, хотя на нем был изображен паренек, к тому же иностранец.

Вот за такого я вышла бы замуж. Вид пресноват среди безупречно завитых бакенбард, задранных подбородков и надменно прищуренных глаз, одежда попроще и поскромнее, но парень напомнил тех, кто мне был знаком всю прошлую жизнь. Известный трэвел-блогер или начинающий адвокат, или перспективный программист, или бариста в кафешке через дорогу, или учитель математики в средней школе — смущенно прячущий улыбку, любящий жизнь. Где в этом мире простые искренние люди, или их еще не научились выращивать?

А потом я прошла через приветливо открытые двери, и сердце радостно застучало. Повод для торжества поганенький — моя удивительная дедукция, и я предпочла бы опростоволоситься, а не найти подтверждение догадкам.

Аликс была не такой утонченной, как мать, а может, художник ценил положение при дворе и императрице польстил. Но это был портрет крупным планом, у моей матери были идеально выписаны мечтательно сложенные руки, и кольцо, которое лежало сейчас в кошельке у меня за пазухой и жгло мне грудь, своими гранями впивалось в зрителя. То самое пропавшее и нашедшееся кольцо, я умница, могу взять пирожок и молиться, чтобы он не был отравленным. Мне подбросили украденное кольцо спустя несколько дней после того, как Иоанна призналась мне в своем проступке.

Нас кто-то подслушал. Этот кто-то решил, дрянь такая, меня добить.

И я, конечно, о кольце никому ничего не сказала.

Император все еще был в отъезде, Потоцкая если и появлялась при дворе, то я с ней не пересекалась. Глафира исчезла, как не было, но я на ее услуги больше не претендовала, хотя была благодарна ей за уход, пока я лежала почти что при смерти. Свой день я расписала по минутам и поражалась, как много вдруг у меня появилось дел срочных, не терпящих отлагательств.

Я вставала в шесть утра, и прислуга, прибитая новым распорядком, порой запаздывала. Я успевала сделать легкую растяжку, которая по моим представлениям не вредила беременности. Потом — утренний туалет, потом доктора, как правило, разные. Толку от их визитов было чуть, но постные самоуверенные лица дворцовых врачевателей успокаивали. После завтрака я приходила в класс и притворялась, что инспектирую учителей. Помимо серой дамы, их оказалось с десяток, преподавали они всяческую ерунду, меня же интересовали предметы, которые я никак не могла не знать.

География, история, языки, право, экономика. Последние дисциплины я ввела с боем, когда обнаружила, что домоводству, вышиванию и музицированию отводится неприлично много времени, а знаний, необходимых царским дочерям, девочкам не прививают. Серая дама отстояла музицирование и танцы, прочую самодеятельность и хэндмейд я приказала вычеркнуть из расписания.

— Зрение испортить они всегда успеют, — в полной тишине объявила я, кривя губы на очень слабенький рисунок. Если Марию учили рисовать как положено, то она или полная бездарность, или учитель дерьмо, что фактически одно и то же. — Пришлите завтра профессоров экономики и права, я с ними поговорю.

Перекроенное расписание освободило целый час, и вместо того, чтобы горбиться над салфеточками, мы отправлялись на прогулку. Я настаивала, что дочери императора должны не только смотреть на мир из окон дворца или выглядывать из кареты. Не обязательно разгонять «простой люд», если великие княжны хотят прогуляться по парку. Дворцовый распорядитель промакивал платком вспотевший лоб и проклинал меня про себя, но покорился. Я снова выиграла — но не совсем.

Я вынужденно терпела охрану. За нами чеканили шаг вооруженные стражники, и люди из нашего появления устраивали балаган, сестры жались ко мне, а придворные воспитательницы злобно шикали на и без того растерянных подопечных. Адекватной была только княгиня Анастасия Леонидовна Шерер, но ее присутствия требовала подготовка к балу, и я сдалась. Спустя неделю я стала проводить с сестрами время в дворцовом саду, где на нас все еще могли глазеть из-за решетки, но расстояние было велико и для прицельного выстрела, и для бомбы.

Воспользовавшись обновленным составом преподавателей, я уселась за парту: экономика, право, история и география были мне необходимы. Удивило, что нет религиозных уроков, но ответ я получила на первом же занятии по истории. Высшие силы, которых поминали как хранителей и благословителей, никаких инструкций, как жить, не оставили, посчитав, что совести и разума, которыми они людей наградили, довольно. Так это было или нет, но мирная политика и активная и благоразумная торговля между странами подсказывали, что высшие силы не ошиблись.

Дурно было с языками. Прошлая я свободно владела английским и на среднем уровне греческим, но это все потому, что один язык учила все свободное время, спасибо прогрессу и технологиям, а в Греции купила крошечный дом. Здесь мне предстояло учиться самой…

По очень, очень, очень плохой системе. Я не представляла, как, зазубривая бессмыслицы, можно разобраться в структуре языка, понять произношение и диалекты. С таким же успехом можно выучить разговорник наизусть, но что дальше?

«Серая кошка садится на стол между стеклянной вазой и книгой в кожаном переплете». «Белый конь ходит по двору». «Я так люблю своего старого отца». «Толстая седая старуха доит пегую корову и кормит кур». Как эта толстая седая старуха кормит и доит одновременно, если верить употреблению времен глаголов, создатели учебника не задумывались.

«Ж'эм теллеман мон пэр»… А вот мой отец совсем никого не любит. Империя существует без него, министры справляются, ученые на высоте. Последнее было чистой правдой — лекции, которые нам читали университетские профессора, увлекали даже малышку Иоанну, хотя я опасалась, что ей по малолетству науки впрок не пойдут.

Все ждали бал, бал витал в воздухе, чаяниями Анастасии Леонидовна дворец преображался, превращался, словно замок чудовища после снятия заклятья, в теплый, уютный и ждущий чуда огромный, но теперь уже без сомнения дом, а не покрытый лаком и позолотой каземат. На исходе второй недели мне принесли обновленное платье. Я примерила его, ничего не объясняя, немедленно послала за модисткой, и когда привели едва не падающую в обморок даму средних лет, объявила ее своей портнихой и велела выдать три тысячи империалов сверх оплаты за работу.

— Когда каждая из вас, — рассуждала я, прохаживаясь вдоль окаменевших от страха придворных дам — никто не знал, что ждать от меня, нагло-беременной, громкой, чересчур деятельной и неправильной, — начнет думать наперед, каждая из вас получит вознаграждение и заслужит мое уважение. Наталия Николаевна учла мое интересное положение, сшила платье с запасом, взгляните, — и я продефилировала перед дамами, показывая инженерное решение модистки: шнуровка на животе служила и основным украшением, и позволяла регулировать размер платья. — Помните, ум и изобретательность — все. Свободны. Наталия Николаевна, останьтесь, у меня для вас много прелюбопытных задач…

Были почти готовы детские комнаты, и Екатерина Рубенина перед тем, как уехать в долгожданный отпуск к родным, подарила мне чудесные вышитые накидки. Они так умилительно смотрелись на кроватках, что я не выдержала и разревелась. Это уже никого не удивляло. Каждый раз, когда у меня появлялись детские вещи, я давала волю слезам. Сначала перепуганная Анастасия Леонидовна кликнула доктора, но все быстро привыкли — притерпелись, вернее сказать, к моим причудам. Играй, гормон! Ничего страшного, я просто беременная женщина, обустраивающая гнездо.

Несмотря на все старания мамы, рукодельница из меня вышла посредственная — я могла заштопать, подшить, пришить, все получалось аккуратно, но без изюминки. Ни штопать, ни шить мне, как императорской дочери, потребно не было, но Мистика снесла со стола светильник с подвесками, вот эти хрустальные подвески я подобрала и сварганила за вечер два мобиля. Я ничего не собиралась ими украшать — детям стекляшки ни к чему, а остальной хлам я повелела из комнат убрать: только самое нужное и безопасное, разумеется.

Я позвала краснодеревщика и объяснила ему, какие игрушки для детей мне нужны. Старик, больше похожий на дорогого ювелира, чем на плотника, внимательно слушал, дергал косматой головой и удалился, держа мои поделки на вытянутых руках, и сложно было сказать, что мотивировало его сильнее — посуленная награда или то, что я от него наконец отвязалась и он может в своей мастерской несколько дней отходить от стресса, прежде чем взяться за работу.

На этом порывы «сделай сам» благополучно завершились — меня ждали государственные дела.

Секретарь Котиков прятал когти и терпел мои выкрутасы. Почтенный профессор права принял желание старшей дочери императора как само собой разумеющееся, и мне принесли множество книг и сборников законов. Все это я увлеченно читала перед сном, а Котиков, шипя и топорща усы, которых у него, впрочем, не было, покорно записывал нововведения.

Что-то подсказывало, что они немедленно лягут на стол моему родовитому восприемнику.

У сестер был урок литературы и речи. Стихи мне были ни к чему, а писала я и так грамотно, и я бродила по комнатам, бормоча спряжения глаголов и составляя фразы. Черная кошка играет с белым клубком. Вот стоят синие и зеленые книги. В окно я вижу ле мужик, который запрягает ле шеваль. Насущная лексика для девушки моего круга, но других слов учебник не предлагал. Сесть на ле шеваль мне тоже придется рано или поздно, и я предпочла бы вечно ходить беременной, было бы от кого. Я повернула ручку двери малой библиотеки и на пороге застыла, будто меня с головы до ног окатили из ведра с ледяной водой.

Графиню Потоцкую я застала в унизительной ситуации, но, несмотря на зареванные глаза и красный, как у самодеятельного Деда Мороза, нос, она лишь изящно прикрыла рукой губы, с чувством собственного достоинства поднялась и сделала книксен. Помнила, видимо, наш с ней разговор, и меня не злила.

— Ваше императорское высочество, — проговорила Потоцкая, я, скривившись, кивнула. Она притворялась проигравшей стороной, я на ее счет не обольщалась. «Графиня Потоцкая мудрая женщина» — так сказала покойная Анна Самойлова, что же ей самой не достало капельку мудрости так скоропостижно не умереть…

Пока я раздумывала, что Потоцкая делает в покоях императорской семьи, она скрылась и даже не взглянула на мой живот, не говоря уже о каких-то колкостях в мой адрес. То ли смирилась, то ли отдавала себе отчет, что она никто и звать никак, и оплакивает она свои несбывшиеся надежды.

Вечер я планировала посвятить обустройству детских комнат. Многое из того, что у меня уже было — а я не испытывала ни в чем нужды — не устраивало. Слишком мягкие подушки. Одеяла и белье не по размеру, сколько всего собирались накрутить на детей, а потом будут искренне удивляться, что малыши не могут нормально спать. Опыт у меня был богатый, и каждый раз, когда какая-то придворная дама начинала с робким превосходством меня поучать, я кусала себя за язык, чтобы не рявкнуть — я вырастила семерых племянников, недалекая дура, поэтому лучше заткнись.

Самым передовым, что мне смог предложить этот век, были тканевые подгузники с безопасной булавкой. До создания первых памперсов было больше пятидесяти лет, столько ждать я никак не хотела и попросила Котикова поискать среди текстильных и химических промышленников прогрессивных и знающих купцов и прислать их ко мне. Сложно было сказать, что он в очередной раз подумал, потому что Котиков был, в отличие от меня, очень воспитанный.

Что я могла не считать, так это деньги, и мысль, что я могу потратить на свои революционные эксперименты любые средства в разумных пределах, меня успокаивала после того, как я наткнулась на плачущую Потоцкую.

Черт бы ее побрал, и не в сопереживании дело. Настроение было паршивым и без нее.

— Ваше императорское высочество, — негромко окликнула меня одна из самых молоденьких и приятных дам при дворе, баронесса Лутциг, — министр Шерер, его сиятельство. Прикажете принять?

— А? — глупо разинула рот я, не сразу сообразив, кто явился по мою душу. Потом я провела параллель — Потоцкая, князь, далее будет мой августейший батюшка, но на что я рассчитывала — что буду править огромной империей в одиночку?

Сейчас мне по ушам-то настучат.

— Да, Полина, просите, — улыбнулась я как можно более дружелюбно. На душе заскребли кошки и завыли волки. Все как назло, один к одному.

За прошедшее время мой восприемник стал высыпаться, а может, и Минич заговорил, и выглядел Анатолий Львович довольным жизнью. Я прислушалась к себе — совесть не вздрогнула, а ведь сидели оба Минича по моей вине.

— Удивительное дело, Саша, как вам идет беременность… — со вздохом изрек комплимент министр, садясь напротив меня за стол. — Вы словно бы стали старше, серьезнее, мудрее…

Лет этак на тридцать старше, приятель, ты рассмотрел наконец, хвалю.

— Профессор Евгеньев рассказал, что вы пригласили его, — продолжал князь с отчего-то расстроенным видом. — Он ведь читал лекции по праву вашему отцу. Никогда еще императорским дочерям не преподавали то, чему вам вдруг взбрело в голову их учить.

— Скажете, зря? — окрысилась я. Оправдываться перед собой, что я беременная и мне можно, я и не думала. Мягко стелет господин министр, только вот спать я сегодня буду как йог, и гвоздей накидает, и битых стекол. — Наследник — это еще неясный вопрос, что будет, если у моего отца так и не родится мальчик? Не отвечайте, папенька, профессор рассказал мне. На престол взойдет старшая из императорских дочерей…

Оставшемуся бездетным императору прежних лет пришла странная идея. Профессор поведал, что у самодержца были две сестры.

— Или сестер…

Но доверить государство он смог только умнице-разумнице младшей. Были со старшей проблемы, детали я за ненадобностью не стала запоминать.

— Которая на момент смерти правящего монарха не будет замужем и не будет иметь детей.

Министр грустно покивал и скис совсем.

— Все так, Саша, все это так, но вы должны понимать, насколько… крайние эти меры. Тем более я не пойму, зачем вы так… радикально, бунтарски, я бы сказал. Мне нравится ваша мысль про отпуска, мне нравится мысль о продолжительности трудового дня, здесь чувствуется забота о тех, кто вам верно служит, но, Саша, эти, как ты их назвала, шелтеры…

Я скрипнула зубами, вспомнила Потоцкую и решила, что даже у лютых недоброжелателей есть чему поучиться. Умеет же эта стерва прикинуться, что ничего не произошло. Впрочем, мне нет резона делать вид, что я в чем-то виновата.

— Я изложила все подробно, папенька, — пожала я плечами, подслеповато щурясь на недошитую подушку. Аликс и правда страдала астигматизмом, подушка позорная, но мне нужно не хвастаться, мне надо всем объяснить, что мне в конце концов хочется видеть. Пример убедительней, чем слова, особенно если речь о промышленном образце. — Я хочу создать убежища для женщин, детей, стариков, возможно, даже мужчин, для всех, кому требуется немедленная и серьезная помощь, иначе все будет хуже. Дома для тех, кому некуда пойти, кому нечего есть и негде заработать. Обязательное условие — поставить в известность полицию, посетить доктора, а после — усердно трудиться, вести благонравный образ жизни, получить профессию и работать. Полиция и доктор исключат злоупотребления и безнаказанность, а профессия позволит начать все сначала, простите за громкие слова.

— Утопия, Саша.

Да, знаю.