Глава семнадцатая

Время наступит, когда я смогу спокойно уйти, зная, что ребенок утешится моими словами, что бы они ни несли, вымысел или чистую правду. Восемь лет Иоанны слишком мало, чтобы она перестала мучить себя, потому что я ей сказала — все фигня. Она начнет это понимать, но так нескоро, что я успею опять поседеть, обзавестись морщинами и перестану вздрагивать на обращение по имени-отчеству.

— Спи.

Подлинная Аликс не сказала бы Иоанне то же, что Аликс ненастоящая. Я сидела, перебирала волосы сестры, дожидалась, пока она наконец уснет, и думала — что мне делать. Дезинформировать министра — в первую очередь, возможно, посодействовать, чтобы Минича выпустили из тюрьмы… нет, пусть сидит, на нем записка и нападение на дилижанс, я не владею всей информацией, не знаю, что могла не учесть. И все-таки, если принять, что кольцо графини Потоцкой сгинуло в поезде или даже кем-то украдено, какая между Аликс и Миничем связь?

Я не о том его расспрашивала в министерстве, но кабы знать, кабы знать. Если министр еще не приказал подвесить его на дыбу, попробую завтра снова.

Заговор, ищут заговор, всю страну поставили на уши, а никакого заговора нет в помине. Ребенок, который хотел расстроить брак отца и дрянной мачехи, — вот кто есть, и я оговорю кого угодно, даже покойную Анну Самойлову, даже живого кого-нибудь, но не позволю вмешать в это дерьмо еще одну сестренку.

Найти кольцо, как же легко обещать то, что невыполнимо. Я знаю, как найти иголку в стоге сена — дайте магнит, но в чьем кармане сейчас ждет своего часа предмет, на которого вся империя возлагала столько напрасных надежд?

Я была уверена, что нервы у меня крепкие, по крайней мере, визжать, когда ко мне под ноги бросится ошалевшая мышь, не стану, даже будучи в положении. Мне удалось не заорать, но рот я себе зажала и досчитала до пяти.

— М-м-мистика, — промычала я через ладонь, полосуя котенка молниями из глаз. Мышь не двигалась, а Мистика сидела, изредка дергая хвостом, и гипнотизировала ее, пока я не наклонилась и не поняла, что именно таскала эта вредина. — Окей, ладно, я признаю, ты умная и очень полезная кошечка. Скоро из-за тебя придется убирать все эти вазочки и статуи. Но мои вещи, пожалуйста, не бери.

Я отряхнула кошелек, Мистика фыркнула, выгнула спину, одним прыжком оказалась на моей кровати и тут же устроилась на подушке. Ошибиться, что она собиралась мне этой пантомимой сообщить, было невозможно, на то Мистика и кошь. Маленькая, а натура уже проглядывает.

— Задница пушистая.

Я сжала кошелек в руке — пустой, а еще несколько часов назад он прятал государственную тайну. Министр будет долго ломать голову над шифром, который написан черт знает чьей рукой, и даже если Минич признается, — а он сознается, расскажет то, чего не было, я не сомневалась, — даже если Минич выложит все как на духу, министру этого будет мало. Никто не освободит обоих Миничей, никто не будет оценивать доказательства их невиновности, необходимо доказать, что оба ни в чем не виноваты. И если найти кольцо, быть может, следствие прекратится будто само собой, но буду я искать пропажу ради незнакомых мне узников или ради своей семьи?..

Мистика оказалась тем необходимым, что примирило меня с моей новой действительностью окончательно и бесповоротно. Я проснулась, обнаружила, что мой нос утыкается в пушистый кошачий зад, и пока я раздумывала, согнать Мистику или пусть дрыхнет дальше, полностью пересмотрела всю свою жизнь.

К чертовой бабушке всех князей, кольца, дилижансы, министров, интриги. Моя маленькая сестра рыдала в одиночестве, точно зная, что никто не придет и не успокоит ее. Она разделила со мной свои страхи — не ей одной этого не хватало. Есть Лиза, есть Мария. Есть мои дети, в конце концов, и пусть до того, как они увидят мир, еще несколько месяцев, это как раз тот срок, за который я должна успеть сделать этот чужой своими устоями мир немного лучше.

Для них, для моих сестер, и лишь потом, в порядке очереди, все остальные.

С твердым решением заниматься отныне только семьей, которая у меня есть и которая скоро будет, я встала, совершила воистину царский утренний туалет — ванна с благовониями и умывание чистейшей дождевой водой, вытерпела визит куафера, позволила себя одеть, пофыркала на платье. Девушки, одевавшие меня, пофыркали на него тоже, мол, взбрело в голову вашему императорскому высочеству повелеть нам откопать из сундуков это старье. Быстро выяснилось, что платье носила покойная государыня, когда была беременна Иоанной, и я кривиться мгновенно перестала. Да, не слишком удобное, да, узкие рукава, да, длинновато, хотелось бы покороче, но — тащите все, что носила покойная государыня.

Когда я закончила завтракать, приказание мое было выполнено, и я, демонстративно хмурясь, прошлась по спальне, где девушки разложили платья. Подшить, расшить, ушить, и будет замечательно. Один наряд, из тончайшего голубого шелка, меня зацепил особенно, и я в первый раз пожалела, что мне не предстоит никакой бал.

— С позволения вашего императорского высочества, — вмешалась княгиня Анастасия Леонидовна, — бал должен состояться через месяц.

Новость была для эпохи вроде бы абсолютно обычная, но Анастасия по непонятной причине нервничала, и я отозвала ее в сторону и расспросила.

— Государь удалился от двора, ваше императорское высочество, — пояснила она, мрачнея еще сильнее и стараясь не смотреть мне в глаза. Объяснимо, это же я причина уныния государя. — И графиня Потоцкая… кроме того, ее императорское высочество княжна Мария ждала этого дня с таким нетерпением, это ее первый бал, вы понимаете, но расстроенный брак его императорского величества и его явное нежелание являться сейчас в свет… Впрочем, это событие ежегодно ждет вся империя, бал, разумеется, будет в любом случае…

— Полно, — как можно вежливее оборвала я ее, хотя хотелось рявкнуть «хватит мямлить». — Анастасия Леонидовна, милая, в ваших руках сделать так, чтобы бал состоялся и всем запомнился. Я даю вам карт-бланш. Это мое, — выделила я, — распоряжение, и вот еще что… Когда родятся малыши, я прошу вас стать их восприемницей.

Княгиня подняла на меня изумленный донельзя взгляд. В первый миг показалось, что Анатолий Львович меня подставил, старый хрен, и я ударила несчастную женщину по больному, а он, недальновидный остолоп, с какого-то аперепуга решил, что напомнить ей о ее несчастье самое время. Но княгиня при всем удивлении не выглядела оскорбленной или уязвленной, и я подумала, что супруг пересказал ей наш вчерашний разговор.

— Я не подумала об этом сама, — призналась я, потому что смысл мне врать о собственной прозорливости, — но Анатолий Львович тысячу раз прав, вы станете для моих детей такой же чудесной второй матерью, как он сам стал для меня вторым отцом… Ради бо… э-э… ради всего свя… хорошего, только не плачьте, умоляю!

Но было поздно, и Анастасия Леонидовна унеслась, заливаясь слезами. Счастливыми, но я все равно почувствовала себя паршиво, и потом, я не успела сказать ей еще одну важную вещь.

Я просила об этом другую княгиню, но спрос с нее был уже невелик.

— Мне нужны списки всех, кто пострадал при крушении поезда, — объявила я девушкам, прибиравшим мои шмотки. То, что после моих слов половина барахла попадала на пол, я даже не заметила. — Кто ранен, кто погиб, и все семьи, чтобы я могла распорядиться обеспечить сирот за счет казны.

Новость — у Аликс был секретарь с трогательной фамилией Котиков. Молодой паренек, улыбчивый, исполнительный, и в отличие от большинства встреченных мной здесь аристократов он был какой-то теплый, в самом деле как кот. Я, прервав на секунду указания, оглянулась на Мистику, которая позавтракала, сделала дела в лоток, который я велела поставить, и теперь развлекалась тем, что увлеченно драла ножку стула красного дерева.

— И вот еще, Андрей Юрьевич, — обратилась я к секретарю, — пока не забыла. Прикажите поставить… да хоть какое бревнышко, только обтесанное, но лучше пусть прежде обобьют его тканью. Иначе Мистика обдерет весь дворец.

Котиков записал мою просьбу. На первый взгляд мальчишка был чудо как хорош, но доверять ему вот так сходу, конечно, не стоило, лишнее.

Я выпроводила всех из кабинета, закрыла дверь и села записывать все, что мне потребуется для детей. Колыбельки, манежики, распашонки, одеяльца. Комнаты, нужны комнаты для детей и няни, смежные с моей спальней, светлые, теплые помещения, чтобы никто посторонний не шастал и не тревожил покой малышей. Какие это могут быть комнаты? Пожалуй, эти — комната для чаепитий и сплетен с вельможными барышнями, якобы музыкальный салон и непонятного назначения закуточек размером с бюджетную студию.

— Кто здесь? — закусив губу, я распахнула дверь в спальню, где возился кто-то из прислуги. — Катенька, будьте добры, пригласите на завтра людей, я скажу, как комнаты переделать, и если есть у меня рукоделие какое, принесите.

Рубенина сдержанно кивнула. Я видела, что ей очень хочется спросить у меня что-то, но, что понятно, она не решается.

— Вы хотите что-то сказать?

— Ваше императорское… — начала Рубенина, набрав в грудь воздуха, но выдохнула, покраснела и добавила уже тише: — …высочество, вы изволите комнаты для…

— Для детей, да, — закончила я, и реакция барышни меня озадачила. Она опять шумно вздохнула, прижала ладонь к губам и без всякого предупреждения шлепнулась на колени.

— Ваше императорское высочество! Позвольте мне при детях остаться! Я с вот такусеньких лет за младшими ходила, я все умею, все знаю! Скучаю по ним, ваше императорское высочество!

— Ну… хорошо, — проблеяла я, и глаз у меня от ее напора слегка дергался. Пойдет что не так, и я всегда смогу отменить свое распоряжение. — Встаньте только, чего пол мести… Ваши малыши далеко отсюда?

— В бабушкином имении, ваше императорское высочество. Как матушка умерла, их к бабушке отправили, а меня в благородный институт. Я с тех пор их никого не видала, только письма шлют…

Рубениной лет двадцать, прикинула я, и если в институт ее забрали лет в десять-двенадцать, то она не обнимала своих родных восемь лет.

— А ваш отец? — зачем-то уточнила я.

— Папенька от холеры скончались, когда я в институте была, ваше императорское высочество.

Разницы между крепостной и дворянкой никакой. Что одних разлучали с близкими без оглядки, что других, и одевать какую-нибудь Коробочку или же императорскую дочь — отличия невелики. У Рубениной блестели в уголках глаз слезы, но положение не позволяло ей разрыдаться передо мной, как княгине с ее лентой фрейлины.

— Я отправлю вас домой, Катя, если хотите, — осторожно предложила я. Только не реви, пожалуйста, не надо, я не хочу, чтобы мои слова или поступки доводили вас всех до слез. — Хотите сейчас, а хотите после праздника, и оплачу вам дорогу. Только не плачьте, заклинаю. И знаете что? Бросьте все и найдите мне Котикова прямо сейчас.

Явившемуся на зов секретарю я приказала дать мне список всей дворцовой прислуги с их семейным положением, местом проживания и сроком службы, и по его бегающим глазам я видела, что задача эта не из простых. Котиков облизывал губы, но деликатно улыбался и кивал, записывая каждое слово, а что он думал обо мне — как знать.

— Против каждой фамилии напишете, сколько дороги ему до дома и сколько денег она стоит, — закончила я. Были бы у Котикова усы, они плачевно поникли. Жил себе парень не тужил, вкусно трескал, шалил с барышнями, а тут на беду вместо ветреной Александры — я, и прощай, приволье. — Посмотрим, кто и когда будет навещать родных. С теми, кто в столице живет, проще, их можете на отдельный лист выписать, и кто близко, день-два езды, тоже вынесите, а прочих — как я сказала. Мне не нравится, что люди не видят семьи по несколько лет.

Котиков хлопал круглыми глазами и только что не дергал, как недовольная Мистика, несуществующим хвостом. Быть может, он на себя примерил визит к родным, возможно, не горел желанием их видеть, а может, ему некуда было ехать, но скорее всего — он просто не понимал, кой черт мне втемяшилось, и жил императорский дворец сколько веков без каких-то там графиков отпусков и еще прожил бы, кабы не я.

Жаловаться на меня Котикову и всем остальным было некому, я этим пользовалась как могла.

Сестры учились с девяти утра до трех пополудни, и я почти сразу отметила — узнать, чему и насколько важному их учат. Мне и самой стоило заняться образованием, как минимум я должна знать иностранные языки, и знать неплохо, а я могу разве что на английском говорить как на родном, только вот и родной язык у меня теперь — не русский…

— Мистика!

Кошечка черным клубком метнулась на стол, очень кстати не скинув стоявшую на самом краю вазу. Вазу мне было не жаль, но вызывать горничную и просить ее убрать битое стекло, понимая, что она может порезаться, не хотелось.

Добычу, которую Мистика увлеченно терзала прямо на оставленном горничными платье, она, к счастью, выпустила.

— Сдался тебе этот кошелек, — проворчала я, осматривая нанесенный кошкой ущерб. Слегка подран, но ничего. Гораздо сильнее меня заинтересовало другое. — Не поняла?..

В кошельке что-то лежало, и я ощупывала это что-то, не решаясь открыть и посмотреть. Твердое, небольшое. Надеюсь, не ядовитое, потому что резво я начала — с небольших, но явно требующих усилий реформ, а неугодных особ королевской крови убирали весьма и весьма радикально.

— Что за…

Пальцы ухватились за холодный металл, сердце екнуло, от греха подальше шмякнулось вниз и тревожно задергалось. Я стояла, не в силах заставить себя вытащить то, что лежало в кошельке, и равно не в состоянии сделать вид, что я ничего не заметила.

Кольцо. Господи, это кольцо — золотое, старинное, очень старинное! Я крутила его в пальцах, рассматривала на свет, совсем забыв, что меня легко могут увидеть. Прозрачные, с желтоватым отливом шипообразные камни на светлом золоте напомнили свадебное кольцо Екатерины Арагонской, которое я видела в каком-то музее — шестнадцатый век. Если здесь похожее летоисчисление, то моей находке уже века три. Острые грани покалывали кожу, словно доказывая, что они мне не пригрезились, и было мне не по себе.

Что кольцо делало в моем кошельке и как оно ко мне попало?