Глава шестнадцатая

Старые добрые времена требуют старых надежных доводов. Эти люди не верили замученному до полусмерти крестьянину, но не сомневались в правдивости лжи любого аристократишки, если он клялся честным дворянским.

— Они благородные люди, князь, — чванливо фыркнула я, гордо вскидывая голову. — Ни князь, ни покойная княгиня Анна Николаевна не могли замарать свое имя подобной мерзостью. Расстроить брак — да, но кража? Вы же допрашивали графиню Потоцкую? Ей больше веры, чем чете Самойловых, почему? Она еще не правящая императрица и, вероятно, ей никогда не станет.

Министр покачивал головой, но уже не согласно, а будто не решаясь мне возразить. Я промахнулась с благородством? Вот это все — дуэли, готовность пойти на плаху, только бы не очернить себя, карточные долги и прочая муть, — романтический флер, который писатели прежних веков превозносили так же, как в мое время романтизировали криминал?

— Это удивительно, Саша, — сухо произнес министр и встал, и вид у него был такой, словно чем-то я его оскорбила, но прямо сообщить об этом он не осмеливается. — Удивительно, что я слышу. Моя нежная, пылкая, порывистая Сашенька — и такие разумные речи. Поразительная рассудительность, милая, как же она вам пока что не подобает! Вы юны.

— Я должна совершать ошибки, каяться, ходить с опущенной головой, — перебив, в тон ему продолжила я, — чтобы все, кто уже убелен сединами, могли отточить на мне свое превосходство. Вот одна ошибка, простите — две, — я указала на живот. — По мнению всей столицы. Есть только один нюанс — я не считаю ошибкой то, что я жду детей.

«Я желаю тебе только добра!» — повисло в воздухе. Я не умела читать по губам, никогда не училась, но поставила бы пару сотен империалов, что именно это князь прошептал. И на этом закончим. Всю эту историю с кольцом.

— Что будет с Миничами? — спросила я, тоже поднимаясь. Князь, не привлекая никого из подчиненных, сам подал мне манто, коротко стукнул в дверь, просунул руку, вернулся ко мне, протянул брошь, помог одеться, и все это время, свинья, молчал. — Им все-таки вменяется заговор? Кража броши? Нападение на дилижанс?

— С нападением на дилижанс много странного, Саша, — вздохнул князь, тревожно смотря мне в лицо. — Все это связано с вами, милая, и пока вы не вспомните… пообещайте, что как только к вам вернется память, вы ничего от меня не скроете. Обещаете?

Что я могла сказать? Министр прикрывал мои неведомые безумства.

Снова шел снег. Мягкий, нежный, он ложился на лицо и руки и таял, и стояла невозможная, пугающая тишина. Цокот копыт и скрип колес экипажа для меня был чарующей музыкой, и все равно казалось, что я одна в целом мире, что никого, кроме меня, больше нет — разве что кучер и лошади, отличная компания, как ни крути. Темный город, укрытый легким тающим кружевом, фонари, под которым свет, а дальше — мгла, и отчаянное одиночество.

Такие же одиночество и тишина ждут меня во дворце. Эхо тает под высоченными потолками. Шепот несется мне вслед, и пойди разбери, кто шепчется. Притворные дамы. Притворные кавалеры. Ритуалы. Невыносимо прямая спина. Стылая девичья постель. Чужие руки. Чужие правила.

Это моя часть сделки — я следую правилам, мне позволяют их в разумных границах нарушать. Я тискала брошку, принесшую мне столько страданий, но знал бы князь, что даже тюрьма была эпизодом. Все познается в сравнении, но если сейчас мне предложат опять сесть в камеру, я соглашусь? Пожалуй, нет, пора переставать себе лгать, еще никого не спасло лицемерие перед зеркалом.

Насчет одиночества я ошибалась. Меня ждали дежурные — так я их про себя назвала — девушки, одну из них я уже знала, Екатерина Рубенина, дочь советника какого-то не слишком высокого ранга. Прижав палец ко рту, чтобы разговорами не нарушать камерный сон царских покоев, я позволила себя переодеть, выпила теплого молока с медом, отправила девушек восвояси, походила по комнате, вытащила на середину ночной горшок. Да что за срань-то такая, отопление есть, а канализации нет? И, главное, что я могу с этим сделать?

Спать оказалось неудобно. Кровать слишком жесткая, одеяло тонкое и холодное, подушки, наоборот, мягкие и душащие. Я опять подумала, что если бы осталась в имении Самойловых, то ничего бы не случилось. Ни моего ареста, ни кары на головы губернатора и его зама, ни разжалования Кипреева — или что там ему досталось за излишнее рвение. И Анна Самойлова была бы жива, но это неточно. Она умерла или ее убили?

Если убили, то как это все снова переворачивает с ног на голову?

Лжет ли Потоцкая о моменте пропажи кольца? Не знаю, что за кольцо, расспрашивать министра я благоразумно побоялась, но графиня должна землю рыть, или у нее нет достаточного влияния, а моему отцу резко стало на брак плевать? Или ему и было плевать, и сокрушаться он убрался к черту на рога лишь потому, что там никто не углядит на августейшем челе неутаенную радость?

Я захотела перевернуться и застыла, а потом едва удержалась, чтобы во все горло не расхохотаться. Этот звук я была никак не готова услышать в резиденции императора. Мышиный писк. Черт возьми, во дворце живут мыши!

Я, зажимая рот рукой, рухнула на подушки и подскочила. Новый звук, донесшийся до моего обостренного от нервов слуха, никак не могла издать мышь.

Только когда я уже выскочила в смежную комнату, догадалась, кто не дает мне сделать вид, что я пытаюсь уснуть. Кошечка, я совсем про нее забыла, а оказалось, что мои инструкции соблюли и малышку оставили сестрам. Мистика, я назвала ее Мистика, и звук действительно похож на жалобное мяуканье.

— Кис-кис-кис, — позвала я. Самый обычный дом, огромный, гулкий и символичный, но в остальном дворец это дом, который ночами спит. Может, где-то режется в карты охрана и шепчется дворцовая прислуга, но точно так же живут и усадьба Самойловых, и сотни, тысячи других домов. Разве что вместо гвардейцев несет службу спустя рукава какой-нибудь сторож Савва со товарищи.

Свечи горели выборочно, только чтобы не наткнуться на мебель в темноте, а может, чтобы было заметно злоумышленника. Для меня все было незнакомым, и я вздрагивала от собственной пляшущей тени на стене.

— Кис-кис-кис! Кис-с-с-с!..

Как говорится, джентльмен — тот, кто кошку всегда назовет кошкой, даже если споткнется об нее в темноте. Я экзамен выдержала с честью, несмотря на то, что вредная Мистика тут же повисла на моей ноге, а одета я была в тоненькую рубаху.

— Во-первых, не ори, — зашипела я, отдирая котенка от своего бедра. — Во-вторых, я тебя умоляю, убери когти, солнышко, ну имей совесть, в конце концов. Да, и вот эти лапки убери, пожалуйста, тоже. Будь умницей, киса, очень хочется выругаться, а мне нельзя.

Мистика ехидно заулыбалась, щуря на меня светлые глазки. Ей было месяца два, и размером она не вышла, но проворством и хваткой могла дать сто очков вперед породистому мейн-куну. Я, цепко держа ее одной рукой, почесала Мистику за ушком, и она завела уютный моторчик и расслабилась.

Я тоже расслабилась и тут же получила коготками, мол, какая бы ты ни была императорская дочь, не смей прекращать чесать кошечку. Но звук, выманивший меня из постели, издавала не Мистика. Всхлипы и еле слышное шмыганье носом все еще были слышны.

Не обращая внимания на котячий бунт, я пошла на сдавленный плач. Кто-то из моих сестренок, и кому какое дело, что ребенок чем-то измучен, если этот ребенок прилюдно прямо держится и делает книксены? Девочки потеряли мать, не так давно потеряли княжну Нину, возможно, узнали о смерти Анны Самойловой. Они пережили страшную катастрофу. Им есть кого оплакать — и всем в этом огромном склепе на них плевать.

Я приотворила дверь — Мария спокойно спит, раскинув руки, и какая же у нее роскошная темная коса! Мистика вся извертелась, я позволила ей спрыгнуть, и она тотчас взлетела на постель и устроилась под боком у сестры, свернувшись клубочком. Значит, она бегала, пытаясь проникнуть за закрытые двери, бедный зверек, что к людям отношение, как к ничтожествам, что к животным.

Я открыла вторую дверь, и малышка на постели резко дернулась.

— Что случилось? — спросила я, подходя и садясь на кровати Иоанны. Мне было не просто страшно — жутко, я представляла, сколько поводов у этой крохи безутешно рыдать без всякой надежды на утешение. — Маленькая моя, что с тобой?

Иоанна тяжело вздохнула, уткнулась мне в плечо и расплакалась. Горько, безутешно, отчаянно, как может плакать только ребенок, у которого отобрали последнюю надежду на чудо.

Я обняла ее, гладила по голове, давала выплакаться. Расспрашивать ее я не хотела, расскажет, если захочет. У нее может быть сотня причин не доверять Аликс. Лиза, которая оказалась замешана в истории с проклятым кольцом, чем не повод, и если честно, я полагала, что это Лиза плачет, но нет.

— Аликс…

— Да, моя хорошая?

— Папенька теперь не смогут жениться?

Э-э… солнышко, спросила бы ты у меня что-то попроще.

— Почему? — осторожно прощупала почву я. Графиня Потоцкая собственной стервозности не прячет, неизвестно, как она настроила против себя императорских дочерей. Министр вот торжествует, хотя усиленно хочет это скрыть.

— Потому что пропало кольцо, — шепнула Иоанна.

Пропало и пропало.

— Я думаю, — я облизала губы и почувствовала, что от напряжения даже слегка вспотела, а может, в комнате Иоанны было слишком натоплено, — кольцо не помешает его желаниям…

— А как же беда?

Я поерзала, ничего не понимая. Иоанна немного успокоилась, выпрямилась, долго смотрела на мой живот, а потом коснулась его рукой.

— Он теплый, — с удивлением сказала она. — Аликс… папенька ведь не будут жениться без кольца? Они не захотят навлечь на нас беды, правда?

Я не уверена, золотце, что с кольцом или без кольца, Потоцкая кого-нибудь осчастливит. Она еще корону не примерила, а уже попыталась точить о меня зубы и определять судьбу моих малышей.

— Я думаю, что папенька не сделают ничего, что повредит нам… или империи, — выдавила я, и ни Минич, ни Алексис, ни княгиня Анна, ни министр не выжали меня своими расспросами за какие-то десять минут. Мне казалось, что сама темнота сцапала меня за горло и не дает говорить, а если мне взбредет в голову оглянуться, то за спиной я увижу кровожадных монстров. — Ты плакала из-за папеньки? Иоанна, он твой отец, он любит тебя, он любит всех нас.

Хочется на это надеяться, мрачно подумала я. Себя его коронованное величество любит больше.

— Его ищут?

— Кого? — вздрогнула я. Пока меня не было, что еще стряслось? Император дал деру из-за любви? Прекрасный самодержец, опора нации.

— Кольцо. — Иоанна помолчала, спряталась у меня на груди, и ее слова пришлось разбирать с трудом. — Я видела, как его искали в доме Анны Николаевны. Его не нашли.

А видела ли ты, кто передал письмо Лизе? Если видела, лучше… лучше забудь. Чтобы так же честно, как я, смотреть в глаза любому придворному интригану.

— Аликс… это я его взяла, — неслышно выпалила Иоанна, отстранившись от меня, посидела несколько секунд и снова расплакалась. Я похлопала глазами на темную стену, прикинула, могла ли ослышаться или нет, обняла сестренку. Не слишком охотно она дала себя утешать — значит, считала проступок сознательным и серьезным.

Бедная малышка!

— Я… я не хотела, — сквозь рыдания шептала Иоанна, а я сидела и думала — кроха, которой вряд ли больше восьми лет, не могла сделать ничего настолько дурного, чтобы так плакать. Всего-то расстроить брак отца — эка невидаль, какое прегрешение, да стоит ли этот проклятый брак слезы ребенка. — Графиня его оставила, а я взяла. И… и… положила в свой сундучок.

А где теперь этот сундучок? Сгорел дотла в вагоне, раз кольцо не нашли. Или нашли и приделали ему ноги, и как раз Минич был в курсе, но тогда и Аликс, получается, знала, что Иоанна взяла кольцо? Видела и ничего не сказала ни сестре, ни кому-то еще? Нет, Иоанна должна была взять кольцо перед самым крушением, перед тем, как уйти спать в свой вагон, иначе Потоцкая подняла бы крик раньше. А Аликс после крушения не видела и не слышала вообще ничего, Аликс после крушения — это я, слепая, глухая и беспамятная. Миничу некому было передать компрометирующую информацию.

— Перестань, милая, — ласково попросила я, отстраняясь и заставляя Иоанну посмотреть мне в глаза. — Никакое кольцо не стоит того, чтобы ты так плакала. Его обязательно найдут, а не найдут, значит, оно не так и важно. Поверь, если что-то действительно важно…

То ли я неубедительна, то ли ляпнула не подумав. Знала бы я еще триггеры, было бы за что цепляться, с раздражением обругала себя я, а Иоанна совсем как взрослая покачала головой.

— Его не найдут. Сундучок остался в нашем вагоне. Синий сундучок, который ты мне подарила. Он сгорел. И кольцо пропало. А я… я должна сказать обо всем папеньке, да?

Я несколько раз вздохнула, потерла лицо рукой. Милая, заварила ты кашу, половина империи ополоумела из-за этого кольца, а оно если и попалось кому на глаза, то какому-нибудь крестьянину, решившему поживиться на обломках. Оба Минича киснут в тюрьме, я сидела в тюрьме, да, наверное, в тюрьме сидит вторая половина империи из-за этого кольца, и министр не знает, то ли ему дырку под очередной орден сверлить, то ли вешаться.

— Прости, милая, — все еще фыркала я, даваясь смехом, а Иоанна надувала губки, уже из-за моей реакции. — Прости, это я… это из-за моего состояния. У беременных такое бывает. Знаешь что? Забудь об этом кольце, хорошо? Ты ничего не брала, тебе показалось. Да-да, и не смотри на меня так.

Завтра я поеду к министру и расскажу, что я «вспомнила». Что Потоцкая где-то оставила кольцо, да, в поезде, и искать его надо там, а если там его нет — то на бескрайних просторах империи. Ищи-свищи бесценную реликвию, господин министр. Какой-нибудь Пров Кузьмич уже продал его и трактир открыл на эти деньги, дай ему бог удачи.

— Я хотела ее просто позлить. Я ее не люблю, — набычилась Иоанна, отвернувшись от меня. Имела в виду она, конечно, Потоцкую, и я как-то не могла малышку за это судить. — Ты никому не скажешь?

— Я никому не скажу, — пообещала я, стараясь, чтобы вышло естественно, потому что дети тонко чувствуют фальшь. Меньше всего я хотела бы, чтобы моя сестра в свои восемь лет записала меня во враги. — Это останется нашим секретом, а теперь спи. Может, Мистика придет к тебе, сейчас она у Марии…

— Ты найдешь?

— Мистику?

— Кольцо.

Дети!.. Прививка реальностью и тест-драйв, что меня ждет, когда мои малыши родятся и подрастут. Сколько лет они будут считать мать всемогущей? Когда наступит срок, что им можно будет рассказывать правду о чудесах и о том, что их не существует?

— Я найду кольцо.