Глава шестая

Глава шестая

Яснее ничего не стало. «Perle» — это жемчужина, но «1615 dil ma» оставляло массу вопросов. Я повертела записку, посмотрела ее на свет, подумала, что на бумажке достаточно места, чтобы написать важное лимонным соком или молоком.

Нагрею на свече, решила я и снова отправила записку в кошелек, а кошелек — за пазуху. Наступал вечер, начинало холодать, но в плаще даже в легком платье я не озябла, уходить в дом не хотелось, и я пошла, не спеша, с хозяйственного двора в парк. В то, что от него оставила осень.

Деревья тянули к низким облакам тонкие дрожащие ветки, словно молились о чем-то, и под ногами шуршала опавшая, неубранная листва. Скоро зима, наверное, здесь такие же времена года, как и в моем мире, и все будет мне назойливо напоминать о том, что я потеряла. Свое положение, свое влияние, свою свободу, своих близких. Взамен я получила статус — выше не бывает, но влияние придется завоевывать, а без влияния свободы не видать. Родившая без мужа дочь императора — да, позор. Как доказать, что никто не имеет права смотреть на меня из-за этого косо?

Тихий плач я услышала, когда обходила дом, и остановилась. Окно было чуть приоткрыто, но занавешено, и мне стало интересно взглянуть на комнаты княгини Самойловой. Настолько же они хороши, как мои? Или больше похожи на прочее, что я вижу — словно дом человека, которому недолго осталось. Прибрано заботливыми руками сиделки, но так, чтобы наниматель не попрекал бездельем: старушка спит, а деньги капают.

Остаться или уехать? Свой дом я найду без труда, любой ванька укажет мне императорский дворец, в эти времена селебритиз от народа не скрывались, да и невозможно скрыться, когда все твои экипажи и свита наперечет известны всем и каждому. Что я буду делать в этом имении — только ждать, что я буду делать во дворце — отстаивать свои интересы.

Во что бы то ни стало мне нужно всем показать свое «интересное» положение. Велик шанс, что подданным объявят о смерти моих детей во время родов, но равно есть вариант, что поостерегутся.

Здесь у меня вариантов нет. Здесь я заложница. Я пожевала губу, прислушиваясь к рыданиям. Занавеска чуть колыхнулась, и я убралась, прошлепала вдоль стены, поднялась на крыльцо, похлопала по шее мраморного льва, разинувшего пасть. И вроде выглядит зверь внушительно и эффектно, но с общим видом дома вяжется надрывное «дай пожрать».

Я вошла, и пожилой мужчина в поношенном фраке с чужого плеча поклонился мне в пояс. Раболепие покоробило, я с трудом заставила себя держать спину ровно и промолчать. Лакей принял у меня плащ, и без всякой связи с его угождением меня посетила блестящая, как мне показалось, идея.

— Князь у себя? — спросила я с граничащим с неприязнью безразличием.

— Никак-с нет-с, ваш-благородь императское высочество-с, — путая все титулования разом, заблеял перепуганный лакей. У него даже руки тряслись вместе с моим плащом, он явно не ожидал увидеть такую высокопоставленную особу перед собой, где же он прятался, пока по дому бродил мой отец и три его младшие дочери?

Спрашивать у лакея, где княгиня, и отправлять его этим в нокаут, я не стала. Прикинув, в какой стороне нужные комнаты, я отправилась туда, по дороге выискивая… во время беременности эта проблема у меня будет стоять остро. Да где в этом проклятом доме туалет?

Стучать к княгине я не стала. Положение обязывает, в который раз напомнила я себе, и даже не прикрыла за собой дверь.

— Где нужник, Анна Николаевна? — выпалила я. Княгиня была заплаканной, но в данный момент меня это волновало меньше всего.

Трясущейся рукой, хлопая широко раскрытыми от изумления глазами, княгиня указала мне на дверь смежной комнаты, и я кинулась туда, сметая все на своем пути.

— Ретирадная комната справа, ваше императорское высочество! — простонала Анна Николаевна мне вслед.

А я ее как назвала?

Спальня хозяйки моей уступала, но не слишком. Меня вполне могли поселить в эти покои — кровать, стол, стулья, скатерти, хрустальный декор, а голубей один художник рисовал, страсть какая-то у него к этим летающим крысам. Искомая дверь манила, я дернула ручку и застыла. Во-первых, запах. Во-вторых, вид. Как ни назови, сортир есть сортир, но я же не стану кочевряжиться?

Проклиная местную моду, я кое-как задрала юбки и пристроилась на деревянном уступе с отверстием. Под потолком жужжали мухи — что княжеская усадьба, что крестьянский сортир, разница в наличии мягкого стульчака. Было темно, и дверь ретирадника я закрывать не стала, чтобы из спальни хоть пара чахлых свечек давала мне свет. В спину сквозило холодным воздухом с улицы, на столике красного дерева в изысканной вазе торчали ободранные газеты.

Из нужника я вышла, озадаченно потирая лицо ладонью. Княгиня сидела в своей гостиной, будуаре, черт знает, как эту комнату назвать, и ждала, пока я вернусь.

— Что за история с кольцом? — прямо спросила я, злая после визита в комнату для медитаций, и мне все еще казалось, что я облеплена мухами. Княгиня поднялась и судорожно вздохнула, но не ответила. — Я знаю, что пропало кольцо, что здесь все обыскали и уехали, не найдя пропажи. Я знаю, что князь куда-то сли… уехал, а вы ревели, нашли по кому реветь.

Лукерья, рассказывая маленькой Матрешке эту дивную историю, странно перескочила с избитой княгини на кольцо, и я догадывалась, что неспроста, а не от небольшого бабьего ума. Была какая-то связь между пропажей и тем, что при мне князь должен присмиреть.

— Я… я не брала кольцо, ваше императорское высочество! — из глаз Анны Николаевны полились крупные тихие слезы. В чем бы ее ни обвиняли, выплакала она еще не все, и я не знала, страх ли это или обида. — Клянусь вам, я не брала!

Я нанесу ей сейчас оскорбление еще сильнее и еще больше испугаю, но выбора у меня нет.

— Но вас, княгиня, обвиняют в краже, — заметила я, рассматривая замершую растрепанной птичкой княгиню. — Из-за кольца вас избил муж. Выкладывайте все как есть. Возможно, — прибавила я, останавливаясь напротив княгини и вынуждая ее поднять голову и заглянуть мне в глаза, — я единственная, кто сомневается в вашей вине. Все остальные полагают вас виноватой.

— Это все Алексис, ваше императорское высочество.

Слова дались княгине с таким трудом, будто каждое резало ей горло стеклянными краями. Ее трясло как в лихорадке, а я не могла похвастаться эмпатией, не понимала потребности человека, обнять его или оставить в покое, пусть скажет сам, я без подсказок не соображу, — но сейчас рискнула, протянула руки, и несчастная женщина разревелась у меня на плече, словно я была ее задушевной подружкой, а не особой царских кровей, перед которой только подолом шуршать и кланяться.

Мне удалось сесть на бархатный диванчик и утянуть княгиню за собой, но спустя пару минут рыданий мне надоело. Княгиня шмыгала носом мне в плечо и вытирала сопли о платье, а я терпела, развлекаясь мыслью, что почти в пятьдесят лет узнала, что значит «рыдать в жилетку». Я погладила княгиню по голове, и от этого простого жеста она старания усилила, с удовольствием подвывая.

Я выпрямилась и закатила глаза, а потом, потому что сидеть было скучно, задрала голову к потолку. Там ради разнообразия вышагивали друг за другом анемичные голенастые петухи, каждый с тремя перьями в хвосте, и несли в клювах золотистые веточки.

— Анна, полно, — пробормотала я, и рука на этот раз предусмотрительно зависла, а потом я ее убрала и спрятала между бедер. — Прекратите плакать, пусть Глафира принесет вам воды, и расскажите, что сделал ваш муж. Да хватит ныть, пока я не угомонила вас оплеухой! — вызверилась я и отпихнула ее от себя. Вовремя, потому что княгиня набрала в грудь воздуха для новой порции слез. Грубость помогла лучше утешения, и княгиня, разом перестав плакать, вытаращилась на меня. — Вот и чудно, а теперь выкладывайте. Попробуете реветь, и я дам вам пощечину.

Она всхлипнула, поморгала, очнулась, до нее дошло, что она только что сморкалась в платье императорской дочери. Она покрылась пятнами, вскочила, подбежала к туалетному столику и принялась поспешно приводить себя в порядок. Я искоса наблюдала за ней, догадываясь, что от того, что она на зареванную физиономию нанесет слой белил и пудры, особого эффекта не будет.

— Алексис счел, что я украла кольцо, чтобы расстроить брак его императорского величества с графиней Потоцкой, — быстро и четко выпалила Анна Николаевна, звеня многочисленными скляночками на столике. — Я… мы… наш роман с его императорским высочеством остался в настолько далеком прошлом, он был не всерьез, я ведь была совсем дитя, воспитанница Благородного института, мы все, просто все были влюблены в молодого цесаревича… Считать, что спустя столько лет я… воспылала к его императорскому величеству страстью…

Вопреки всем правилам этикета, о которых я не имела ни малейшего представления, но догадывалась, что они есть, княгиня не поворачивалась ко мне, и я была уверена, что она врет как дышит.

— Кольцо пропало, когда произошло крушение, ваше императорское высочество. Я никак не могла его украсть, я ведь была с вами, в вашем вагоне, а кольцо с помолвки, как заведено, было у графини Потоцкой. Обвинение… просто нелепо, ваше императорское высочество.

Она обернулась, исполненная праведного гнева. Я ей не верила. Хотя бы уже потому, что нет смысла обыскивать дом, если кольцо у графини пропало во время крушения. Ее пальцы были унизаны драгоценностями, но вряд ли она не заметила исчезновения реликвии. Но — могла, если не придавала кольцу значения, а вот это уже сомнительно. Беречь это проклятое кольцо графиня должна была как зеницу ока.

— Позвольте, я почищу ваше платье, ваше императорское высочество, — опять краснея, забормотала княгиня, робко протягивая ко мне руку с зажатым платком. Я сморщилась — не стоит, спасибо, — и княгиня с тяжелым вздохом добавила: — Мы с вами изгои отныне оба, ваше императорское высочество. Вы и я. Но вы вернетесь ко двору, иначе и быть не может, а я… мне остается молить небеса, чтобы графиня Потоцкая не убедила его императорское величество, что это я расстроила брак. И чтобы его императорское величество не решил, что я шпионка.

Я на ощупь дошла до банкеточки и шлепнулась на нее. Догадалась закрыть рот, чтобы не выглядеть по-идиотски. Княгиня смотрела на меня с такой надеждой, что я сказала себе — век живи, век учись. Мне отмерены целых две жизни, и во второй должна же я наконец поумнеть. Эмпатия, сочувствие, сострадание, все это прекрасно, но выражение лица княгини места сомнениям не оставило: это теперь было не только ее проблемой.

Это теперь и моя проблема, поздравляю, твое императорское высочество. Расстроенный династический брак и шпионаж, вот это поворот, как по заказу.

В одном она права: я вернусь ко двору и сделаю это немедленно. У меня на это множество самых разных причин, и главная — если где-то и есть хорошая медицина, то в столице. Мой отец поступил как любой благородный человек: показал меня придворному лекарю, который будет держать язык за зубами, прихватил всю свою свиту и поминай как звали. Меня бросили в богом забытой местности донашивать малышей и рожать, а ближе к делу здесь появятся ушлые прихвостни, чтобы забрать у меня детей, застращать меня и привезти во дворец покорной, как марионетка.

Будто ничего не было. Это уже эпоха, когда у особы королевской крови достаточно уединения, и если ее высочеству Александре захотелось провести какое-то время в имении преданной императорской семье придворной дамы, то почему бы ее высочество сей мелочью не ублажить.

Я пришла к себе, убедилась, что в моей комнате больше не ночует никакая прислуга, никто за мной не приглядывает, надеются на мое благоразумие. Дурачье, они считают, что я воспитанная в лучших традициях старшая дочь императора.

Подперев дверь стулом, я не без труда, потому что живот мешал наклоняться, провела ревизию в своих вещах. Увы, мне не оставили ни драгоценностей, ни денег, и мелькнула идея покопаться в кабинете Алексиса, пока он проигрывает… но нет, он, скорее всего, уже проиграл все, что батюшка отказал на мое содержание.

Могли ли Анну обвинить в краже кольца, чтобы вынудить беспрекословно подчиняться? Могли, кивнула я и выпрямилась, кинув на кровать несколько отобранных тряпок. Пара платьев, шаль, меховая накидка, перчатки — легкое и много места не займет, а продать это без труда я смогу в любой лавке. В добрые старые времена одежда ценилась дорого.

А вот дорожных сумок ее императорскому высочеству не полагалось, и пришлось импровизировать. Я стащила с подушки наволочку, соорудила из нее мешок, напихала туда вещи, спрятала наволочку в сундук. Все равно, пока я не разрешу, никто не посмеет в нем рыться.

Пока я гуляла, в моей комнате прибрались — на мой взгляд паршивенько, я за такую уборку могла сотрудника и выгнать. Еду унесли, и я стала терпеливо ждать ужина. Заняться было нечем, я вытащила записку, погрела ее над свечой, не увидела никаких тайных знаков и даже не сильно расстроилась, наплевать, мысли были заняты планированием маршрута. Я где-то посередине между местом крушения поезда и местом нашего назначения — столицей, но сколько дней я потрачу на дорогу? Может статься, я легко найду попутную карету или даже телегу, но в дороге мне нужно что-то есть.

За ужином я выяснила, что фигуру ее императорского высочества блюли. Мне принесли пареное мясо, овощи, компот — перед глазами встала школьная столовая, — опять варенье, опять паштеты, но хлеба совсем немного. На ужин хватит с лихвой, но не в дорогу.

— Глафира Порфирьевна, не затруднит вас принести мне еще хлеба? — попросила я, давясь уже третьим бутербродом. — В моем положении… прихоти бывает разные.

Глафира смутилась. Вслух о беременности здесь не говорят, но мне же до лампочки ваши приличия. Паштет вызывал тошноту, хотя я знала, что токсикоз на моем сроке уже проходит, просто жирной гусиной печени на сегодня было много.

Я долго и многозначительно смотрела на Глафиру, и она ушла наконец. Воспользовавшись тем, что я осталась одна, я быстро собрала все, что могло пережить дорогу — два яблока и ломоть мяса, завернула в салфетку и бросила к вещам. Негусто, вся надежда на хлеб.

Мне принесли половину буханки, и я обрадовалась, как ребенок, которому предстоит провести ночь в домике на дереве в компании закадычных подружек.

У меня больше нет и не будет никаких закадычных друзей.