Глава седьмая

Глава седьмая

Я боялась проспать, ворочалась, закрывала глаза, и под веками начинали печь слезы. Я видела то, что навсегда потеряла, и мне казалось, что вот-вот кончится этот кошмар и я услышу голоса сестры, ее мужа, племянников… Ворвется звук, всегда меня раздражавший — треск утратившего глушитель автомобиля или рев мотоцикла, закрякает полицейская машина, пролетит спешащий куда-то патрульный вертолет.

Ничего этого больше не будет. Единственное, что у меня осталось — дети. Единственное, ради чего стоит жить, благодарить провидение или высшие силы и бороться. Как бы трудно мне ни было.

Я очнулась, едва рассвело, и чувствовала себя разбитой настолько, что первой мыслью было отложить побег. Передумала я быстрее, чем успела себя пожалеть, быстро встала, осторожно, чтобы никого не разбудить, наведалась в ретирадник, умылась и начала одеваться.

Платье пришлось надеть то же, что на мне было вчера, ничто другое на меня уже не налезет без утягивающего корсета. Дети устроили бунт, я шептала им милые нежности, поглаживала живот и клялась, что они будут самыми счастливыми в мире.

Неубедительна я была.

Я собиралась тише мыши, но дом спал, и даже слуг не было видно. Я шла по комнатам и коридорам, прикидывая, что дальше, после того как я выйду за дверь. Где-то должна быть деревня, там — кто-то, кто ездит куда-нибудь торговать. Даже если день не торговый, я заплачу. Чем? Тряпки мои крестьянам без надобности, да и в краже их обвинят, но я попрошу обождать, пока тряпку у меня купит старьевщик.

О том, что весь этот сказочный план может пойти не по плану, я старалась не думать. У меня не было никакой информации, я лезла в воду, не зная брод. Внезапно начала ныть раненая нога, но это меня не остановило.

На улице был первый морозец и лег первый иней. Холодный воздух щипал за щеки, заслезились глаза, я приказала себе не думать, что я замерзну и заболею. Я выдержу, не имею права не выдержать, или мне нужно вернуться, нареветься и ждать, пока у моей постели закружат вельможные коршуны.

День обещал быть пасмурным. Мне вслед каркали вороны, где-то мычала корова. Я двинулась по дорожке, спеша скорее покинуть дом, имение, деревню. После крушения прошло достаточно времени, нужно узнать, пустили ли поезда и сколько ехать до станции, главное — продать вещи. Куплю билет…

— Ваше императорское высочество! — нагнал меня развязный, не вполне трезвый голос. — Вы ранняя пташка. Отправились вить гнездышко?

Я обернулась, и, к моему удивлению, князь Алексис Самойлов оказался молод, слащав и полностью доволен жизнью. Что меня не удивило, так это его пренебрежительный тон. По меркам этого времени я заслужила. Может быть, от него и попытались скрыть мою беременность, но шила в мешке не утаишь.

Он выглядит победителем и хозяином жизни, и мне это на руку.

— А-а, князь, — с нехорошей ухмылкой протянула я, разглядывая его не менее бесцеремонно. — Ночь выдалась не из легких, но весьма успешная? Отдайте мне деньги, которые государь оставил вам на мое содержание, и я промолчу обо всех ваших грешках.

— Вы нас покидаете, ваше высочество? — притворно изумился князь. — Вы вправду решили уехать?

Последние слова прозвучали растерянно, и я небрежно дернула плечом.

— Деньги, князь. Удача изменчива, — и я хотела протянуть руку, но решила, что в прямом смысле стоять императорской дщери с протянутой рукой не подобает. Если уж и сказано про кого «ни у кого ничего не просите, сами придут и все вам дадут», то это о людях моего нынешнего положения.

Князь, может быть, и последний подонок, но не дурак, и ссориться со мной не рискнет. Но это мои предположения, а там как знать.

— Его императорское величество распорядился, чтобы вы находились здесь, ваше высочество, — Алексис стал серьезен, мне показалось, даже испуган. Да, верно, за мое непослушание взгреют тебя, дружок, и правильно у тебя дрожат поджилки.

В карман он, вопреки моему ожиданию, не полез, и я подумала, что ошибаюсь в своем прогнозе. Черт их знает, аристократов этой эпохи, возможно, он проиграл не только то, что выделил ему государь, но и собственное имение.

— Меня, князь, подводит память с тех пор, как случилось крушение, — с притворным прискорбием объявила я. — И я не помню, чтобы меня кто-то обязывал отчитываться перед вами. Потрудитесь сейчас же вернуть мне средства, переданные вам из императорской казны. И я забуду, что вы ставили эти деньги на кон, и не скажу об этом отцу, если вы доставите меня на станцию немедленно.

Князь вздохнул, покачал головой и, на мгновение скривившись, сунул руку в карман. Я старалась, чтобы на моем лице не дрогнул ни мускул. Я не знала, какую сумму оставили Самойловым, была ли она мала или велика, насколько щедр был государь-батюшка и как выглядит эта сумма, какие здесь денежные единицы. Но князь извлек из кармана пачку ассигнаций, с поклоном передал мне, и я взяла их, изо всех сил стараясь не заплясать от радости. Преждевременно, это как минимум, ликовать.

Пачку я внимательно осмотрела. Ассигнации по сто единиц — империалов, навскидку в этой пачке двадцать купюр.

— Вы полагаете, что я… — тупая дура? — …удовлетворюсь этой подачкой? Я не трактирщица, князь. Я жду. Чем дольше я жду, тем обстоятельней будет мой разговор с государем.

Алексис зашипел. По его ощущениям, я его обирала, но мне на его ощущение было глубоко наплевать.

— Вы полагаете, что его императорское величество оттает за эти дни, — мотнул он головой, но в карман полез, уже в другой. — Ваше императорское высочество, за ваш проступок ему еще предстоит… испытать немало неприятных минут наедине с посланником. Это меньшее, чтобы вы себе представляли.

Алексис отдал мне вторую пачку, потолще прежней, и я подумала, что в ней могут быть не только ассигнации по сто империалов. Насколько это крупная сумма?

— Возьмите деньги, ваше высочество, и послушайте добрый совет. Вас не простят, вас не примут, вас кинут на съедение, — добавил князь с явной досадой. — Мне вас жаль — то, что сошло бы с рук любой княжне, право слово, вы правы, пустяк, решительно пустяк, который забылся бы и остался быстро надоевшими слухами в светских салонах сбрендивших старух! Но вам придется… непросто. Хотите правду? Я предложил оставить вас здесь, ваше высочество, и не потому, что рассчитывал на плату вашего содержания.

— Тогда почему? — нахмурилась я. Стоять было зябко, я не знала, куда сунуть деньги, стоило бы за пазуху, в моем платье карманов нет, но не то чтобы я стеснялась при князе, я просто вынуждена была бы отвести от него взгляд. — Из сострадания, князь? Из других побуждений, чуть менее благородных?

— Гнев самодержца лучше пережидать вместе, как можно дальше от двора, — усмехнулся князь. — Безопаснее, есть вероятность, что про нас забудут. Знаете ли, случится новое происшествие…

— Вы про пропавшее кольцо?

— Ни я, ни Анна это кольцо не брали. Но подозрение на нас.

Вот как, а Анна уверяла, что князь припомнил ей роман с моим отцом. Но верить что ее словам, что песням князя — дело неблагодарное. Все врут. Красть вещь, которую могут опознать, безумие даже для отчаявшегося человека.

— Отправьте меня на станцию, князь. Чем скорее я окажусь в столице, тем скорее я заставлю государя сменить гнев на милость.

— Наивно, — пьяно расхохотался князь. — Наивно, ваше императорское высочество. Вы совершенно не знаете вашего отца… императора, как государя. Но воля ваша, хотите экипаж — извольте, будет.

Он, не переставая громко и развязно похохатывать, развернулся и пошел к дому, пошатываясь. Пьян он был хлеще, чем мне сперва показалось, потому что на ногах держался с трудом. Я поморщилась, списав его болтовню на алкоголь, и, оттянув воротник, запихала обе пачки за шиворот. Моя грудь, и без того пышная, плюс еще и налитая уже, и плащ сверху скроют, как я надеюсь, целый капитал.

Я повернулась и пошла по дорожке. Имение кончилось — барская усадьба оказалась небольшой, я вышла за условные ворота, поозиралась по сторонам, и было неясно, куда идти. Справа виднелась деревня, слева пустое поле, дальше — лес, и воронье носилось с криками.

В деревне я скорее найду подводу, решила я, не торопясь отправилась по подмерзшей грунтовке и спустя минут двадцать услышала цокот копыт. Князь не соврал, он в самом деле дал мне экипаж — понадеялся, что я смогу замолвить за него с женой словечко?

— Барыня, — окликнул меня сидевший на козлах мужик средних лет в добротной короткой курточке и бородатый. — Барыня, барин велел вас до станции доставить. Позвольте, подсоблю.

«Барыня», значит, кто я, скрывали или, по крайней мере, пытались скрыть. От части дворни удалось, а может, мужик умело притворялся. Ему что императорская дочка, что княгиня — разницы никакой.

Мужик подсадил меня в экипаж, который тащили две аккуратные лошадки, поднял капюшон, уселся на свое место, и мы поехали. Тряска была кошмарной, меня мотало из стороны в сторону и мутило, и ехать было холодней, чем идти. Чтобы отвлечься, я смотрела на окрестности. Осень, крестьяне сидят по домам, наслаждаются ничегонеделанием — условным, работы по хозяйству всегда хватает, но с тем, сколько ее в поле, не сравнить.

С тоскливыми криками пролетели какие-то птицы — стая направлялась на юг, а стонала, будто в эмиграцию, бросив дома, птенцов и барахло. Последний птах отстал, и мне казалось, что он махнет крылом и скажет «да ну вас к черту», вернется на болото и зазимует, переживет. Но птица колебалась недолго, заработала активнее крыльями, заняла свое место и принялась стонать вместе со всеми.

А я, есть ли у меня хоть кто-то, к кому я могу прибиться, на кого я могу надеяться? Князь Минич, который прислал записку, что он хотел ей сказать? 1615, может быть, сумма, которую я ему задолжала? Так я ему ее не отдам.

Доберусь до дворца, там будет видно. Не то чтобы я планировала ворваться и требовать кланяться мне в ноги, вовсе нет. Меня устроит и тихое бытие, общение с сестрами, ожидание рождения малышей. Отцу, будь он хоть триста раз государь, придется со мной считаться. В одном этот Алексис прав — порядочная самодержец скотина, если даже со слов своей любовницы согласен избавиться от родных внуков.

А ведь у детей есть отец. Неприятная мысль.

Мужик бросил поводья, обернулся ко мне, лошади остановились, я насторожилась.

— Барыня, — просительно промолвил мужик, — вот, не побрезгуйте. Время-то раннее, небось, не кушали, в доме-то все спят еще. Слуги у бар — тьфу, ленивые, пока ее сиятельство глаза не продерет, ни одна паскуда с лавки не встанет. А моя Федора гляньте, какие пирожки пекет, со вчерашнего дня, а как только с печи.

Он протянул мне завернутую тряпку, чуть не падая со своего насеста от священного ужаса. Я взяла, положила сверток на колени, развернула, выбрала пирожок. Забота простого мужика о незнакомой ему барыне искренне тронула, а выпечка оказалась божественной.

Я взяла еще пирожок, завернула тряпку обратно и отдала.

— Спасибо тебе и Федоре, — поблагодарила я от души. — Очень вкусно. Тебя как зовут?

— Осип, барыня.

— Поезжай, Осип. Долго нам еще?

— Долго-то… — Осип подумал. — Там еле шанс уходит пополудни. Так до пополудни доедем.

Он убрал сверток, умостился, чмокнул губами, и лошади потрусили дальше. Я сидела, жевала пирожок и думала. Я что, попала в Страну Чудес? Сначала Безумный Минич с загадками, теперь шанс. Но мне не упустить бы его, этот шанс. Особенно если он у меня последний.

Я устроилась поудобнее, закрыла глаза и положила руки на живот. Дети проснулись, я чувствовала, как они возмущаются долгой дорогой. Мы неприкосновенны, успокаивала я малышей, а может быть, и себя, вспоминая слова Алексиса. Он прав, я совершенно не знаю своего отца, потому что я вообще никого не знаю. С другой стороны, иногда проще с противником, если не знаешь его совсем. Он ведь тоже меня не знает, мой батюшка, и неясно, кому будет легче, ему или мне. Я не намерена расставаться с детьми, я не собираюсь скрывать свое положение, хотя здесь и можно будет начать торговаться.

От размеренной езды я задремала, и меня донимали неприятные сны. Я видела ту свою жизнь, настоящую, прежнюю, и проснулась в слезах. Глаза жгло, а Осип ничего не заметил, и мы въезжали уже в грязный, шумный городок.

Несмотря на то что тоска схватила меня за горло, любопытство оказалось сильнее. Я рассматривала степенных мужиков, стоявших возле телег, проворных рассыльных, крикливых газетчиков, женщин с лотками со всякой всячиной. Это была какая-то торговая площадь, решила я, но ошиблась.

Осип свернул, и мы очутились перед длинным одноэтажным зданием с огромными окнами. Здесь ржали кони, выстроились в ряд крытые большие кареты, и Осип подъехал к одной из них, невзирая на окрики, и помог мне выбраться.

— Вот, барыня, — он указал на ближайшую к нам карету, — как барин велел, вот туточки вам и садиться.

Я сволокла свой узел и уставилась на карету. Она ничем не отличалась от прочих, а Осип уже указывал в сторону здания и перетаптывался. Я, очевидно, поломала его планы, но и бросить меня вот так он не мог.

— Вон, барыня, там и касса, — таинственным голосом сообщил Осип. — А барину, буде спросит, скажите, что доставил как было велено.

— Скажу, — рассеянно пообещала я. — Сколько я тебе должна?

— Да разве же с вас плату брать потребно? — Осип, как мне показалось, перепугался. — Барин повелел, я довез. Ну, барыня, бывайте.

Я кивнула, тепло попрощалась, хотя по лицу Осипа понимала, что глаза бы его меня не видели. И, стараясь не слишком реагировать на пристальные взгляды людей на площади, направилась к кассе.

Народу было прилично, но никого даже близко благородного звания. Здесь нетрудно отличить по одежке, по общему внешнему виду, и только по тому, какие суммы до меня доносились, я догадалась, что в очереди толпится прислуга и денщики. А вот кассиром оказалась молодая, смешливая и все равно уже очень уставшая от всего на свете женщина.

— Куда изволите, барыня? — осведомилась она, и никакого подобострастия я не услышала. Напротив, она словно бы посмеялась надо мной.

— В столицу, — а что мне еще сказать, я без понятия, как она называется. И, самое главное, какую сумму мне сейчас эта фифа назовет.

— Сегодня местов уже нет, — быстро куда-то глянув, поведала кассирша. — Послезавтра в четверть пятого отправится. Тридцать империалов крытый, двадцать пять — нележанец. Давать?