Эпилог

Тридцать первое декабря. Год спустя.

Квартира — двухкомнатная, в новом доме с панорамными окнами на набережную. Егор нашёл её в июле, когда Виктор наконец сдался и признал: проще смириться, чем воевать. Мы въехали в августе. Привезли два чемодана и кофеварку. Остальное докупали месяцами — вместе, ругаясь над каталогами и цветами стен.

Я стою на табуретке. В руках — гирлянда. Ёлка упирается макушкой мне в подбородок. Высокая, пушистая, доставленная вчера курьером. Егор хотел заказать двухметровую. Я отстояла полтора — в нашей гостиной и так мало места из-за его чертёжного стола.

— Левее, — командует он с дивана.

— Сам левее. Иди помоги.

— Я помогаю. Морально.

Бросаю в него пластиковой снежинкой. Он ловит одной рукой. Усмехается.

Егор лежит на нашем новом диване — босой, в домашних штанах и старой футболке, которую я давно пытаюсь выбросить, а он прячет обратно в шкаф. Шрам на брови побелел, почти незаметен. Костяшки зажили, оставив тонкие полоски — если не знать, не увидишь. Рёбра давно срослись.

На мне — его растянутая серая футболка с логотипом спортивной марки. Она доходит до середины бедра. Волосы собраны в хвост. Ни макияжа, ни каблуков, ни серебряного шёлка. Я босиком на табуретке.

Достаю из коробки ёлочный шар. Стеклянный. С трещиной, заклеенной прозрачным клеем. Свет гирлянды преломляется в шве, и трещина блестит, как молния. Когда-то Егор разбил его — швырнул в стену вместе со всем, что не мог сказать вслух. Потом мы склеили его вместе. На кухне, ночью, в тишине. Осколок к осколку.

Вешаю шар на ветку. Он поворачивается на нитке, ловит огоньки гирлянды. Трещина — часть рисунка. Так красивее, чем было до.

Спрыгиваю с табуретки. Иду на кухню. Ставлю ковшик на плиту. Молоко, какао, ложка сахара. Помешиваю.

На холодильнике — магнит из Коломбо и открытка. Мамин почерк: «С наступающим, доченька. Целую. Прилетим в феврале — погуляем вместе?» Мама звонит каждую неделю. Сначала разговоры были короткими, вежливыми, с длинными паузами. Потом паузы стали короче. В октябре она прилетела на мой день рождения. Привезла серьги из слоновой кости и торт, испечённый собственноручно. Торт подгорел с одного края. Я съела два куска.

Виктор — сложнее. Он принял нас не сразу. Месяцы молчания. Потом сухое сообщение Егору: «Зайди в офис». Егор зашёл. Вышел через час. Молча сел в машину. Молча доехал домой. Сказал одно: «Он оплатит квартиру. И стажировку в бюро». Я спросила: «Он простил?» Егор ответил: «Он смирился. Для отца это одно и то же».

На прошлой неделе Виктор позвонил сам. Спросил, какое вино мы пьём. Я сказала — красное, сухое. Он прислал курьером ящик бургундского за триста евро бутылка. Мы открыли одну. Остальные стоят в шкафу.

Мир? Перемирие. Тёплое. С его стороны — попытки загладить, с нашей — готовность принять. Семья — странная, лоскутная, сшитая из обрезков, — но держится.

Егор учится и работает. Стажировка четыре дня в неделю. Универ. Приходит вечером, падает на диван, закидывает ноги мне на колени и засыпает за десять минут.

Я учусь.

Разливаю какао по кружкам. Одна — со сколом на ручке. Вторая — с надписью «Лучший в мире зануда», подаренная мной в октябре. Он пьёт из неё каждое утро.

Возвращаюсь в комнату. Егор сел. Протягивает руку за кружкой. Пальцы касаются моих — тёплые, сухие. Отпивает.

— Горячее.

— Дуй.

Сажусь рядом. Подтягиваю ноги, упираюсь ступнями ему в бедро. Он привычным жестом накрывает мои пальцы ладонью. Греет.

Ёлка мерцает в углу. Склеенный шар покачивается на ветке. За окном — набережная, фонари, редкие прохожие.

Здесь даже лучше, чем в кампусе.

За окном начинается. Первый залп — далеко, за крышами. Золотые искры рассыпаются по чёрному небу. За ним — второй. Третий. Грохот нарастает.

Егор ставит кружку на пол. Поворачивается ко мне. Отблески салюта скользят по его лицу — золото, белое, снова золото. Шрам на брови ловит свет.

— С Новым годом, Снегурочка. — Его ладонь ложится мне на щёку. Большой палец проводит по скуле. — В этом году ты у меня точно растаешь.

Я улыбаюсь. Касаюсь губами его большого пальца.

— Я растаяла год назад. Просто не говорила тебе. Чтобы не зазнавался.

Егор смеётся. Тихо, низко, грудным смехом, от которого у меня вибрирует под рёбрами. Притягивает к себе. Я забираюсь ему на колени. Обхватываю лицо ладонями. Целую — долго, мягко, не торопясь. Привкус какао на его губах. Его руки скользят по моей спине под футболкой.

Фейерверки гремят за окном. Небо взрывается красками. Стёкла дрожат от грохота.

Мы целуемся под этот грохот.

Егор отрывается от моих губ. Утыкается носом мне в шею. Вдыхает. Руки смыкаются на моей пояснице.

— Моя, — шепчет он.

— Твоя.

Ёлка мерцает. Склеенный шар покачивается на ветке. Впереди — новая жизнь.

Снегурочка больше не боится костра.