Глава 28
Дверь распахивается.
Мама влетает первой. Загорелая, в пальто поверх летнего платья — будто перепутала климатические зоны. За ней — Виктор. Широкоплечий, седеющий на висках, с чемоданом в каждой руке. Оба пахнут аэропортом, кофе и солнцем.
— Сюрприз! — Мама раскидывает руки. Улыбка — от уха до уха. — Мы прилетели и сразу к...
Улыбка гаснет. Мама смотрит на Егора. На расстёгнутую рубашку. На бинты. На лиловые синяки, расползающиеся по рёбрам. На пластырь на виске. Потом — на меня. На мои красные глаза. На кружку, которую я сжимаю побелевшими пальцами.
Чемоданы падают на пол. Виктор делает шаг вперёд. Его взгляд проходит по комнате — аптечка на столе, грязный бинт в мусорном ведре, куртка с бурыми пятнами на вешалке.
— Что произошло?
Голос Виктора — низкий.
Егор выпрямляется на диване. Рёбра не дают ему двигаться быстро. Он застёгивает рубашку — молча, методично. Одну пуговицу. Вторую. Третью.
— Драка, — говорит Егор. — На крыше университета. Конструкция обрушилась.
— Какая конструкция?! — Виктор багровеет. Жилы вздуваются на шее. — Мне ректор звонил четыре раза! Четыре! Я не брал трубку! А ты...
Он обрывает себя. Достаёт телефон. Пролистывает пропущенные вызовы. Лицо меняется — от красного к серому.
— С кем дрался?
— С Волковым.
— С сыном Волкова?! — Виктор швыряет телефон на журнальный столика. — Ты дрался с сыном человека, с которым я веду переговоры?! Ты хоть понимаешь, что натворил?!
Мама хватается за мой локоть. Тянет к себе.
— Мариночка, ты цела? Что он с тобой сделал?
— Мам, я в порядке. Егор меня спас.
Она моргает. Смотрит на Егора. Потом на меня. Снова на Егора. Я вижу, как её мозг складывает картинку — полураздетый пасынок, дочь рядом на диване, две кружки, аптечка. Мама отпускает мой локоть. Делает шаг назад.
Виктор разворачивается к Егору. Подходит вплотную.
— Ты позоришь мою фамилию. Раз за разом. Тебя отчислят. Волков-старший подаст в суд. Ты понимаешь, сколько мне будет стоить этот скандал?
Егор молчит. Смотрит на отца снизу вверх. Я понимаю, почему он молчит. Я и сама вижу — говорить что-то бесполезно.
— Безответственный щенок.
Егор сглатывает. Желваки ходят под кожей.
Виктор наклоняется к его лицу.
— Марина скоро улетает. В Лондон. Я договорюсь с пансионом. А ты — лечись и думай над своим поведением. Я расселю вас к чёртовой матери. Кто знает, чем вы тут ещё занимались.
Егор встаёт. Пошатываясь, подходит к отцу.
Я встаю следом.
Ноги ватные. Делаю три шага. Встаю рядом с Егором. Мои пальцы находят его ладонь. Переплетаются с забинтованными пальцами.
Егор вздрагивает. Поворачивает голову. Смотрит на наши руки. Потом — на меня. В глазах — вопрос.
Смотрю на Виктора.
— Никуда я не улетаю.
Пауза. Мама прижимает ладонь ко рту. Кажется, она уже догадалась. Виктор переводит взгляд на наши сцепленные пальцы. Его лицо вытягивается.
— Что это значит? — Голос становится тише.
— Именно то, что вы видите, — отвечает Егор.
— Вы... — Виктор отступает на шаг. — Вы сводные брат и сестра.
— Но не настоящие, — говорит Егор. Он больше не молчит. Потому что сейчас или никогда.
— Это грязь! — Виктор ударяет кулаком по стене. Мама вскрикивает. — Это позор! Я лишу тебя всего! Машины, квартиры, счёта — всего! Слышишь?!
Егор стискивает зубы. Выпрямляется, насколько может. Достаёт из кармана куртки на вешалке связку ключей. Кладёт на кухонный остров. Рядом — банковскую карту.
— Забирай.
Виктор смотрит на ключи. На карту. На сына.
— Мы совершеннолетние, — продолжает Егор. — Ты ничего не можешь запретить. Мы уходим.
— Куда?! — Виктор хрипит. — Куда ты пойдёшь без копейки?! В таком состоянии!
— Разберёмся.
Мама бросается ко мне. Хватает за плечи. Пальцы впиваются до боли.
— Марина, остановись! Подумай! Я так старалась ради нас! Ради тебя! Чтобы у тебя было всё!
Я смотрю в её глаза. Карие. Заплаканные. Она верит в то, что говорит. Искренне верит, что загар на Шри-Ланке и новый муж — это «ради нас».
— Ты старалась ради себя, мам. — Голос ровный. Я сама удивляюсь, откуда берётся это спокойствие. — Ты улетела на другой конец земли. Позвонила один раз. Спросила про погоду. Мне было плохо. Страшно. А ты спрашивала о погоде. — Мама отшатывается. Её руки падают. — Но я рада, что ты счастлива. А я выросла. И я выбираю сама.
Тишина.
Виктор стоит у посреди комнаты. Лицо — серое. Он привык покупать решения. Привык, что деньги — универсальный аргумент. Сейчас перед ним — сын, который вернул ключи, и падчерица, которая выбрала этого сына. Рычагов больше нет.
Мама плачет. Слёзы катятся по загорелым щекам.
Егор берёт меня за руку. Я чувствую, как дрожат его пальцы.
— Делайте что хотите, — произносит Виктор. Голос сел. — Но когда приползёте обратно — я не помогу.
Он берёт Елену под локоть. Она оборачивается на пороге — смотрит на меня. Я выдерживаю этот взгляд. Мама опускает глаза первой.
Берут чемоданы и уходят.
Дверь закрывается.
Шаги в коридоре. Удаляются. Стихают.
Мы стоим посреди блока. Рука в руке. Обогреватель гудит. Две кружки на полу — одна его, одна моя. Чай давно остыл.
Егор медленно опускается обратно на диван. Тянет меня за собой. Я сажусь рядом. Он утыкается лбом мне в макушку. Вдыхает. Я чувствую, как его дыхание путается в моих волосах.
— Ты только что отказался от всего, — шепчу я.
— Я отказался от ненужного.
Его рука обнимает меня за плечи. Я прислоняюсь к его груди. Слышу сердцебиение.
За окном сыплет снег. Кампус по-прежнему пуст. Второе января начинается в тишине.
У нас нет машины. Нет денег. Нет поддержки. Есть общежитие и университет, оплаченные до конца года.
И есть мы.
Я закрываю глаза. Егор целует меня в макушку.
Этого достаточно.