Глава 27

Такси тормозит у крыльца общежития. Первое января. Кампус вымер. Ни следов на дорожках, ни огней в окнах. Все разъехались или спят мертвецким сном после праздника.

Егор открывает дверь машины и пытается выбраться сам. Я вижу, как он стискивает зубы. Перетянутые рёбра не дают нормально согнуться. Подставляю плечо. Он опирается — тяжело, неохотно. От него пахнет больницей и антисептиком.

— Я сам.

— Молчи.

Он замолкает. Это, пожалуй, впервые.

Поднимаемся. Каждая ступенька стоит ему выдоха сквозь стиснутые зубы. Моя ладонь — на его пояснице. Его рука — на моём плече. Мы двигаемся медленно, как единый организм.

В блоке холодно. Я включаю обогреватель, ставлю чайник. Егор добирается до дивана и опускается на него. Бледный. Под глазами — чернота. Пластырь на виске потемнел.

Обычно он заполняет собой всё пространство. Сейчас диван кажется огромным.

— Повязку надо сменить, — говорю я.

Достаю из аптечки бинт, перекись, пластырь. Сажусь на край дивана. Егор смотрит на меня исподлобья.

— Рубашку расстегни.

Он тянется к пуговицам. Пальцы в бинтах не слушаются. Я отодвигаю его руки. Расстёгиваю сама. Пуговица за пуговицей. Развожу полы ткани в стороны.

Рёбра перетянуты эластичным бинтом. По бокам — синяки. Лиловые, с жёлтой каймой. Карта ударов, которые он принял на крыше. За меня.

Пальцы касаются края повязки на виске. Отклеиваю пластырь. Он морщится.

— Больно?

— Терпимо.

Обрабатываю рану. Перекись шипит на рассечении. Егор сжимает челюсть, но молчит. Его глаза — на уровне моей ключицы. Там, где раньше была полоса его засохшей крови. Я отмыла её в больничной раковине, но он смотрит так, будто всё ещё видит.

Заклеиваю свежим пластырем. Мои пальцы задерживаются у его виска — на секунду дольше, чем нужно.

Егор перехватывает мою кисть. Подносит к губам. Целует костяшки.

Я замираю… Забываю все слова.

Рука падает. Он откидывается на спинку дивана. Закрывает глаза.

— Я ненавидел тебя, — говорит он. — В самом начале. По-настоящему.

Сажусь рядом. Подтягиваю ноги. Жду.

— Отец женился на твоей матери. Привёз тебя. Я смотрел на тебя и видел доказательство: ему плевать на прежнюю жизнь и всех, кто там остался. Он просто перевернул страницу.

Он замолкает на несколько секунд. А потом продолжает:

— Ты стала символом. Всего, что он сделал с нашей семьёй. А потом... — Он открывает глаза. Поворачивает голову ко мне. — А потом я начал думать о тебе по ночам. И возненавидел себя за это.

Горло сжимается. Я дышу через раз.

— Моя мать выбрала Шри-Ланку, — говорю я. — Нового мужа, новую жизнь. Без меня. Я была частью старого пейзажа, который она решила сменить.

Егор молчит. Слушает.

— Она позвонила один раз. Спросила, как погода. Про оценки. Про еду. Ни слова о том, скучает ли. Я повесила трубку и поняла: я — чемодан, который оставили на вокзале.

Мы сидим рядом. Два человека, которых бросили те, кто должен был остаться. Мы били друг друга, потому что настоящие адресаты были вне досягаемости.

— Я идиот, — говорит Егор.

Усмехается. Морщится от боли в разбитой губе.

— Согласна.

Обогреватель гудит. За окном сыплет мелкий снег. Чайник щёлкает, выключаясь. Я встаю, наливаю две кружки. Пакетик чая с лимоном — ему. Просто кипяток — мне. Пальцы обхватывают горячую керамику. Возвращаюсь на диван. Егор берёт кружку здоровой рукой. Отхлёбывает. Пар оседает на его ресницах.

Мы пьём молча. Я подтягиваю колени к груди. Он откидывается на спинку, запрокидывает голову. Закрывает глаза. Дышит.

Минуты растягиваются. Гудение обогревателя. Снег за стеклом. Тиканье часов на кухне. Впервые за месяцы рядом с ним мне спокойно. Рядом с ним — и без брони.

— Марина.

— М?

— Подвинься ближе.

Я смотрю на него. Он не открывает глаз. Просто ждёт. Ладонь лежит на диване между нами — раскрытая, забинтованная.

Ставлю кружку на пол. Придвигаюсь. Медленно. Сантиметр, ещё один. Мое плечо касается его плеча. Егор выдыхает. Его рука находит мою. Пальцы переплетаются.

Мы просто сидим. Держимся за руки. Как подростки на первом свидании. Это настолько далеко от всего, что было между нами, — от стен, в которые он меня вжимал, от хищных поцелуев в промёрзшем салоне, от ярости и пари, — что я едва узнаю нас.

Егор поворачивает голову. Открывает глаза. Смотрит на меня. Долго. Внимательно. Я чувствую этот взгляд кожей — он скользит по лбу, по переносице, задерживается на губах.

— Когда рёбра срастутся, — говорит он медленно, — я покажу тебе, какая у меня удобная кровать.

Я фыркаю. Он ухмыляется — одним уголком рта, потому что второй рассечён.

— Ты сейчас еле дышишь. А уже строишь такие смелые планы.

— Я целеустремлённый.

— Ты невыносимый.

— Это ты уже говорила.

Его большой палец рисует круги на моём запястье.

Воздух между нами меняется. Медленно. Как температура воды, в которую добавляют кипяток — тонкой струйкой, по капле.

Егор поднимает нашу переплетённую руку. Подносит к губам. Целует костяшки. Каждый палец по отдельности. Я перестаю дышать. Он опускает руку, но не отпускает.

— Иди сюда.

Голос — тихий. Хриплый.

Ладонь ложится мне на щёку. Большой палец проводит по скуле. Я поворачиваю голову навстречу — на миллиметр. Его лоб касается моего. Мы дышим одним воздухом. Близко. Я чувствую жар его кожи. Запах антисептика и лимонного чая.

— Рёбра, — шепчу я.

— Я целую тебя не рёбрами.

Его губы находят мои. Мягко. Бережно. Я обхватываю его лицо ладонями. Держу — как хрупкую вещь. Целую уголок рта. Здоровый, не рассечённый. Он выдыхает мне в губы. Пальцы зарываются в мои волосы. Притягивает ближе. Поцелуй углубляется — медленно, как огонь, ползущий по сухой бумаге.

Я забываю, где мы. Забываю про синяки, про больницу, про кампус, про весь этот сумасшедший год. Существуют только его губы, привкус чая и лимона, его пальцы в моих волосах и гудение обогревателя.

Писк.

Электронный замок входной двери издаёт короткий сигнал. Щелчок. Скрип петель. Грохот чемодана о порог.

— Витя, осторожнее, там сувениры! Мариночка! Егор! Вы дома? А мы решили сделать сюрприз!

Голос матери. Весёлый. Звонкий. Голос человека, который ни о чём не подозревает.

Мы отскакиваем друг от друга. Егор шипит сквозь зубы — резкое движение отдаёт в рёбра. Я хватаю кружку с пола, делаю вид, что пью. Он торопливо застёгивает две нижние пуговицы рубашки — на верхние уже нет времени.

Шаги в прихожей. Ближе. Ближе.

Дверь распахивается.