Глава 26

Разворачиваюсь от двери Егора. Иду направо. К Руслану.

Толкаю дверь без стука.

Он полусидит на кровати. Нога в шине, приподнята на валике. Пиджак — на спинке стула, рубашка расстёгнута до середины груди. Ссадина на скуле набухла, потемнела. Он держит телефон у уха и говорит кому-то про страховку, про ответственность, про «мой отец этого так не оставит».

Видит меня. Замолкает. Опускает телефон.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Я — в рваном костюме Снегурочки, с кровью на ключице. Он — с разбитым лицом и ногой в шине.

— Марина. — Он пытается улыбнуться. Губа лопается, он морщится. — Выглядишь…

Руслан откидывается на подушку. Кадык дёргается вверх-вниз. Пальцы сжимают телефон так, что белеют костяшки.

— Марина… — продолжает он.

— Как ты?

Он открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

— Жить буду.

Тишина. За стеной что-то пищит — монитор, аппарат, больничная механика.

Руслан опускает взгляд на свои руки. Разбитые, в ссадинах. Маска лежит на тумбочке — пластиковый оскал смотрит в потолок.

— Спор был до того, как я… — говорит он тихо. — Прости…

— И ты меня прости, — Я произношу это ровно. Без издёвки. Без жалости.

Он молчит. Желваки ходят под кожей.

Я делаю шаг назад.

— Выздоравливай, Руслан.

Выхожу. Закрываю за собой дверь. Прислоняюсь к стене. Считаю до пяти. Воздух в коридоре пахнет хлоркой и несвежим кофе из автомата.

Иду налево. К палате Егора. Дольше оттягивать нельзя.

Дверь приоткрыта на ладонь. Свет внутри — синеватый, дежурный. Капельница поблёскивает в полумраке. Я берусь за ручку. Металл холодит пальцы.

Вхожу.

Егор лежит на спине. Голова повёрнута к окну. Рёбра перетянуты бинтом — я вижу край повязки в вырезе больничной рубашки. Костяшки забинтованы. На виске — пластырь, под ним расползается тёмное пятно. Он дышит осторожно, неглубоко — бережёт рёбра.

Слышит шаги. Поворачивает голову.

Его взгляд проходит по мне сверху вниз. Рваный шёлк. Грязный подол. Бурая полоса на ключице. Он сглатывает. Приподнимается на локте — и тут же падает обратно, стиснув зубы. Лицо белеет.

— Лежи, — говорю я.

Подхожу ближе. Сажусь на стул у кровати. Пластик скрипит подо мной.

Егор смотрит на меня так, будто проверяет: цела. Считает повреждения. Находит только чужую кровь — его кровь — и выдыхает. Коротко. Рвано.

— Ты в порядке, — говорит он. Утверждение, а не вопрос.

— Да. Благодаря тебе. Спасибо.

Он отводит глаза. Смотрит в потолок.

Молчу. Собираю слова. Они разбросаны внутри, как осколки — каждый режет, если взять неправильно.

— Я знала про спор с самого начала.

Его челюсть каменеет.

— Стояла за дверью в спорткомплексе. Слышала, как Руслан предложил. Слышала, как ты согласился. Двести тысяч. До конца года. Я — приз. Я хотела наказать вас. А вышло то, что вышло. Прости.

Егор закрывает глаза. Грудь поднимается — осторожно, мелко.

— Это я виноват. Не ты. И что бы я сейчас не сказал…

Горло перехватывает. Сжимаю зубы. Жду, пока отпустит.

— Не говори ничего. Я хотела справедливости. А получила тебя — в реанимации. Теперь всё в прошлом. Лишь бы все были здоровы.

Егор поворачивает голову к окну. Я вижу его профиль: острый, бледный, незнакомый в больничном свете. Скула дёргается.

— Ты имела право, — говорит он. Голос хриплый, тихий. Каждое слово стоит ему усилия. — Спор был. Я согласился. Мне нет оправдания.

— Егор…

— Подожди. — Он облизывает разбитую губу. — Мне… тяжело говорить. Но я скажу. Один раз.

Пальцы здоровой руки сжимают простыню. Костяшки белеют под бинтом.

— Я согласился на спор, потому что был мудаком. Самоуверенным. Мне казалось — всё игра. А потом ты появилась в нашем блоке со своим рюкзаком и этим взглядом, от которого у меня всё внутри переворачивалось. И я перестал контролировать что-либо вообще.

Он говорит медленно. С паузами. Дыхание цепляется за рёбра.

— Ставка превратилась в одержимость. Одержимость — в… — Он замолкает. Сглатывает. — В то, от чего я не мог спать. Не мог думать. Не мог находиться рядом и не касаться тебя.

За окном хлопает салют — одинокий, запоздалый. Отсвет ложится на потолок палаты и гаснет.

— Я люблю тебя, Марина. Это правда. И я не знаю, что теперь будет.

Я молчу. Жду.

Он поворачивается ко мне. Глаза — красные. Сухие. Он не плачет. Просто сломан — изнутри, там, где бинтами не перетянешь.

— Уходи, Марина. Живи нормально. Забудь обо мне.

Смотрю на его лицо. На пластырь на виске. На забинтованные руки. На грудь, которая поднимается мелко и осторожно, оберегая трещины в рёбрах.

Вспоминаю, как он развернул меня на крыше. Как закрыл собой. Руки — вокруг моей головы. Спина — к падающему железу. Он не думал. Просто бросился.

Двести тысяч — это слова в раздевалке. А это — тело, которое приняло на себя металл и лёд, чтобы мне не досталось.

Я могу уйти. Встать, пройти по коридору, выйти на улицу, вдохнуть январский воздух и начать новый год с чистого листа. Забыть. Попробовать забыть.

Или.

Я придвигаю стул ближе. Пластик скрипит по линолеуму.

Егор смотрит на меня. Брови сходятся.

— Марина. Я сказал — уходи.

— Я слышала.

Протягиваю руку. Кладу ладонь поверх его здоровой кисти. Пальцы — холодные после воды в раковине — ложатся на тёплую марлю.

Он вздрагивает. Смотрит на наши руки. Потом — на меня. В глазах — вопрос. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.

Егор переворачивает ладонь. Его пальцы смыкаются на моих. Осторожно. Будто боится сломать.

Я сжимаю в ответ.

Мы сидим так. Молча. Снежинки бьют по стёклам. Капельница мерно капает. Часы на стене отсчитывают первые часы нового года.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, простила ли я его. Не знаю, простила ли себя. Знаю только одно: он бросился под железо, а я держу его за руку. И сейчас — этого достаточно.

Снегурочка не растаяла.

Костёр ещё горит.