Глава 25

Коридор. Белый кафель. Лампы гудят над головой — тонко, монотонно, как комар, которого невозможно прихлопнуть.

Я сижу на пластиковом стуле у стены. Голубой шёлк костюма порван на бедре. Подол потемнел от грязи — бетонной крошки, сажи, чего-то бурого. На ключице — полоса засохшей крови. Его крови. Я чувствую, как она стягивает кожу при каждом вдохе.

Пахнет хлоркой. Антисептиком.

Где-то за окном глухо хлопает салют. Запоздалый — праздник уже закончился или ещё не закончился, мне всё равно. Здесь, в этом коридоре, время вязкое. Еле ползёт.

Медсестра проходит мимо. Косится на меня. На костюм, на кровь, на голые ноги в туфлях. Ничего не говорит. Сворачивает за угол.

Поднимаю глаза на часы. Круглый циферблат, казённая белая рамка. Час пятнадцать ночи.

Новый год наступил.

Время спора вышло. Двести тысяч. Кто первый. Я помню каждое слово — и все они сейчас на вкус как ржавчина. Спор окончен. Победителей нет. Есть двое в больничной палате и я — в костюме Снегурочки.

Ирония такая едкая, что хочется смеяться. Я молчу.

Шаги. Дверь в конце коридора открывается. Выходит врач — немолодой, усталый. Халат мятый. Под глазами тени. Дежурная смена в новогоднюю ночь — ему явно не до праздника.

Встаю. Колени подгибаются. Держусь.

— Вы родственница?

— Сводная сестра, — говорю я. От этого слова тошнит. — Барсова. Егора.

Врач кивает. Смотрит в планшет.

— Угрозы для жизни нет. У обоих. У Барсова — ушибы, две трещины в рёбрах, рассечение на затылке. Небольшое сотрясение. У второго — множественные ушибы. Оба в сознании. Родителей бы позвать.

Жить будут.

Я слышу эти слова — и что-то внутри меня, стянутое в узел последний час, разжимается. Как будто всё это время я не дышала, а теперь воздух хлынул в лёгкие разом, и от этого хуже, а не лучше.

Страх уходит. А на его место приходит злость.

На Руслана, на Егора. Но главное — на себя.

За маску, которую я сняла не для того, чтобы стать собой, а чтобы ударить побольнее. За «двести тысяч» — фразу, после которой двое полезли друг на друга кулаками, а потом вернулись на обледеневшую крышу и доигрались до рухнувшего каркаса.

Я хотела справедливости. Получила то, что получила.

Врач уходит. Я снова сажусь.

Из-за двери справа доносится голос. Руслан. Я узнаю его сразу — даже сквозь стену, даже хриплый. Он ругается. Что-то про ногу, про «осторожнее», про «я позвоню адвокату отца». Медсестра отвечает ровно, терпеливо. Руслан повышает тон.

Даже здесь. Даже сейчас. Та же усмешка, тот же напор, та же уверенность, что мир должен расступиться и пропустить его вперёд.

Я отворачиваюсь.

Слева — тише. Дверь приоткрыта на ладонь. Тусклый свет. Капельница. Я вижу край кровати, руку на белой простыне — разбитые костяшки, марлевая повязка на запястье.

Из палаты выходит медсестра. Молодая, хвостик, уставшие глаза.

— Вы к Барсову?

— Как он?

Она поправляет стопку полотенец на тележке.

— В сознании. Обезболивающее предлагала — отказался. — Пауза. — Только спрашивает, где девушка. В голубом. Видимо, вы.

Я сжимаю пальцы на коленях. Ногти впиваются в кожу.

Руслан за стеной требует адвоката. Егор за стеной спрашивает, цела ли я.

Встаю.

Подхожу к зеркалу в конце коридора — мутному, больничному. Смотрю.

Тушь размазана до скул. Волосы слиплись. На шее — бурая дорожка засохшей крови. Костюм Снегурочки висит лохмотьями. Девочка из сказки, которая хотела остаться ледяной и всем отомстить.

Получилось.

Хочу оттянуть встречу как можно дальше.

Захожу в туалет. Открываю кран. Вода ледяная. Мою руки. Кровь отходит медленно, забивается под ногти. Тру. Тру, пока кожа не краснеет. Потом мокрыми пальцами стираю тушь с лица. Щека, висок, под глазами. Достаточно.

Вытираю руки о подол. Всё равно он уже ни на что не годен.

Возвращаюсь к палате. Дверь приоткрыта.

Берусь за ручку.

Я не знаю, что скажу ему. Может, «прости». Может, «я тебя ненавижу». Может, и то и другое — потому что одно от другого уже не отличить.

Глубокий вдох. Толкаю дверь. Вхожу.