Глава 19

Мурад

Я впервые переступаю порог ее дома — и первое, что ощущаю, это запах. Пахнет ванилью и розами, но в случае с Адель эти розы представляются мне с шипами. С острыми и ядовитыми шипами — такими же, как и ее язык.

В доме мраморный пол, широкая лестница и несколько этажей, пропитанных роскошью. Я не удивлен: семья, которая ее воспитала, явно ни в чем не нуждается, а исходя из дела ее отца — теперь ясно, благодаря каким резонансным делам поднялась эта семья.

— Следуй за мной, — тихо бросает Адель, не оборачиваясь.

Ее шаги гулко отдаются по дому. Голос холодный, будто это она здесь хозяйка, а я — гость, которому позволили заглянуть. Больше всего я бы хотел увидеть ее на своей территории — может быть тогда Адель была бы более кроткой и послушной.

Адель поднимается по лестнице наверх легко. Я иду за ней, наблюдая, как кудрявые пряди пружинят в такт ее шагам и падают на шею, как джинсы обтягивают стройные бедра.

Мы проходим комнату ее брата — там на всю работает телевизор, на кровати разбросаны игрушки и тетради. Судя по всему, он тоже предоставлен сам себе, как и Адель.

Следующая спальня — ее.

— Проходи… — шепчет она. — Только скорее, пока мачеха не вернулась домой…

Не считая бежевых стен, в комнате Адель все в розовых тонах. Плед с оборками, подушки в сердечках. Все слишком не про нее. Слишком чисто. Я бы сказал — невинно.

— Не ожидал, — роняю, проходя внутрь. — Я думал, у тебя черные стены и плакаты с рок-группами.

— Разочаровала? — бросает она, отступая в другой конец комнаты.

— Наоборот, — отвечаю.

Пауза. Напряженная, густая.

Сделав несколько шагов от меня, чтобы нарастить дистанцию, она разворачивается. На ней джинсы, которые сидят слишком плотно, чтобы я мог их не заметить. Еще я не мог не заметить стертую помаду с ее губ и пышный веник в углу возле кровати.

Я не отвожу взгляда, и Адель это чувствует — сперва замирает на секунду, затем приподнимает подбородок. С вызовом.

— Что? У тебя какие-то вопросы ко мне?

Я киваю и бросаю:

— Какие-то вопросы.

Она приподнимает бровь.

— Чьи цветы? — еле заметно киваю на тумбочку. Еле заметно, потому что зубы нахрен свело, когда увидел пышные розы возле ее кровати. С шипами. Ей подстать.

— Кто-то подарил…

Кто-то подарил.

Кто-то, блядь.

Я киваю, чувствуя себя придурком, которого, видимо, можно наебать и пропустить через мясорубку. Вот только в ее расчетах есть ошибка — ни того, ни другого в свой адрес я не позволю.

Я обвожу взглядом ее лицо и в который по счету раз останавливаюсь на ее губах. У нее явно был шикарный вечер. Помада стерта, в спальне пахнет ебучими цветами, и когда мой взгляд падает на новый телефон в ее руках, это становится последним спусковым крючком. Ярость поднимается в груди, как буря. Все, что я так долго сдерживал, выходит, блядь, наружу.

Я делаю шаг ближе. Комната небольшая, и Адель приходится сделать ответный шаг назад, чтобы не столкнуться со мной.

— Розы и ебучий телефон, — киваю на смартфон в ее руках, — от футболиста?

— Не твое дело, — отрезает резко.

— Мое, — говорю холодно. — Все, что касается тебя — мое дело.

— Серьезно? — она отводит руки за спину. — С какой стати? Я не давала тебе ответа. Я не… твоя…

Я приближаюсь. Один шаг. Второй.

Она пятится, глядит прямо в глаза, дерзко, вызывающе, и при этом сжимает губы, еще раз четко проезжая по моему самолюбию.

Ведь. Ее. Блядь. Целовали.

— Твоему футболисту сильно нужны ноги? — интересуюсь у нее.

— Что?.. — выдыхает, нахмурившись.

— Разве я не дал тебе понять, — продолжаю, чувствуя, как внутри растет пламя, — что ты нравишься мне? Что ты принадлежишь только мне? Или ты не усекла?

В комнате запах ебучих роз смешивается с напряжением. Я не отступаю, не даю ей пространства для маневра. Каждое движение, блядь, распаляет меня еще больше, заставляя сводить челюсти и выговаривать каждое слово четче и яснее.

Адель делает последний шаг назад — и упирается в стену.

Я провожу взглядом по ее лицу, по шее, по рукам, по этим проклятым джинсам, и делаю еще один шаг — окончательно прикасаясь бедрами к ее бедрам.

— Давай, Адель. Говори. Чей телефон? С кем обжималась? Почему ты не думаешь о том, кому ты принадлежишь?

Внутри меня ревность и желание властвовать переплелись в одно целое.

— Никто не имеет права тебя целовать, обнимать, трогать. Только я. Понимаешь? Только я.

Тишина.

Ее дыхание сбивается, в глазах — злость и растерянность, она мажет по мне беглым взглядом и тут же отводит его.

Она не знает, что сказать.

Я задерживаюсь на секунду на этой самой злости и медленно произношу:

— Разве я не дал тебе понять, что нехуй со мной шутить? Нехуй принимать подарки от одного, а второго спихивать на свою подружку. Или ты забыла, кто я? Думала, что прокуроры бывают тупые? Не спорю, бывают. Но ты не на того напоролась.

Адель смотрит куда угодно, но только не на меня. Губы дрожат, пальцы беспомощно сжимают новенький телефон.

Между нами остается всего воздух. Густой, тяжелый.

— Скажешь что-нибудь? Куда делся твой острый язык, Адель? На меня, блядь, смотри.

Я поднимаю руку, касаюсь ее щеки и слегка похлопываю.

Раз. Два. Три раза похлопываю.

Не реагирует.

Опустив подбородок, смотрит мне в районе груди и тяжело дышит, только слегка вздрагивая, и я задаю еще один вопрос:

— Понравилось, как он тебя целует? М?

Я опускаю руку, прикасаясь пальцем к ее губам. Слегка сдавливаю их пальцами, на что получаю защитную реакцию — Адель вскрикивает, хватается за мое запястье и пытается спрятать лицо на моей груди. Это единственное, куда она может деться, зажатая между мной и стеной.

— Может, ты еще и трахалась с ним за моей спиной… — хрипло выталкиваю из себя. — Отвечай.

Ее парализующее молчание злит.

До бешенства злит.

Распаляет, лишает контроля и выводит из себя. Я с силой сжимаю ее подбородок, но она упрямо стискивает губы игнорирует каждый мой ебучий вопрос.

— Молчишь? — снова выталкиваю из себя, вконец теряя контроль. — Гордая девочка. Я понял. И не таких перевоспитывали.

Вернув руку на ее лицо, отвешиваю легкую пощечину. Не сильную, но достаточно грубую, задевая перстнем ее нежную кожу. Адель дергается как от удара и наконец поднимает на меня свои голубые глаза, полные слез.