Глава 19.1
Переборщил.
Я. Переборщил.
И это я понимаю по гневу, затаившемуся в глазах французской мадам. Гнев прячется в сетчатке ее глаз и смазывается пеленой слез. Адель поднимает руку, касается пальцами побелевшей щеки, и я вижу, как ее губы дрожат. От обиды и от того пресловутого гнева, которым она меня ошпаривает.
— Если ты меня еще раз ударишь… — шипит она.
— Это не удар, — возражаю спокойно.
— Нет! — взрывается она. — Для меня это удар! И я не позволю… ясно?! Не позволю…
Я опускаю руку на стену за ее спиной, наклоняюсь ближе, но ее трясет, и в этот момент она ни черта не думает о своих действиях.
Уперевшись мне в грудь, Адель яростно пытается сдвинуть меня с места. Оттолкнуть. И этим распаляет нас еще больше. Злит.
Как обжиматься с футболистом — она в первых рядах, а с другими она включает лютую стерву.
И эта стерва… она сносит весь мой контроль к херам. Как минимум — запахом. От этой маленькой стервы несет мужиками, алкоголем и кальяном, а я, блядь, не приемлю ни первое, ни второе, ни третье. Меня в целом другие женщины вставляют, но с Адель все пошло не так.
— Отойди…
Делаю вид, что ее силы для меня достаточно, и отступаю на несколько шагов. Потому что пелена в ее глаза грозит превратиться в пожар, а я в этом пожаре сгорать не собирался.
Да… я отступаю.
Она — нервно ходит по комнате, не отрывая пальцы от щеки.
Затем останавливается возле меня и, смотря прямо в глаза, выплевывает со злостью:
— Телефон от него! Цветы от него! Целовалась я с ним! И нет, я с ним не трахалась, — пауза, — пока…
Звук от ее слов попадает в меня, как удар по солнечному сплетению. Я заставляю себя прирасти к полу и не делать необдуманных поступков, потому что какое-никакое взаимодействие с женой брата, неуравновешенной итальянкой, дало свои плоды. И я плюс-минус понимаю, как вести себя не надо. Иначе она ошпарит меня взглядом с ног до головы. Или, блядь, проткнет своим острым языком…
Поэтому я стою…
Стою, слушаю и мотаю на ус, сколько лет впарить этому сученышу, которым она грезит, если он еще раз тронет мое…
— Пока? — кисло усмехаюсь.
— Да. Пока. Потому что он подходит мне больше… У нас есть прошлое, и я знаю, что он хороший, а ты… — слышу ее ровный голос. Глаза сверкают, как стекло. — Мне не нравится, что ты пытаешься меня купить! Воспитать! Переделать под себя! Мне это не нравится, ясно тебе? Ты хочешь купить мою свободу, хочешь купить мою любовь, но любовь не покупается! Любовь нужно заслужить! Понял? Заслужить поступками, временем! А не силой…
Я усмехаюсь. Медленно. Без удовольствия.
— Заслужить? — повторяю мрачно. — Я пробовал. Я заслуживал. С отцом не вышло — не дослужился, видимо. У нас хуевые отношения, сколько бы я ни пытался заслужить его расположения к себе. Жизнь показала, что нужно иначе. Заслуживать — бессмысленно.
— Так не работает… — Адель качает головой. — Со мной — не работает.
— Со всеми работает, Златовласка. Это лишь вопрос времени. Сопротивляться — это лишь твой выбор. Мой выбор — добиваться любой ценой. Меня учили, что все решается силой. Я не верю в «заслужить» — только в «взять». И я возьму, если потребуется.
Ее лицо искажается от боли. И от обиды.
Она делает два шага назад, пытается восстановить дистанцию и учащенно дышит. Злится. Бесится. Негодует.
Ничего, мне тоже приходится жевать кактус в виде ее непокорности…
Но я терпелив. И Златовласка еще не знает, насколько я, мать ее, терпелив.
— Ты подлец, — выдыхает она. — Ты один из тех, кто привык решать вопросы силой. Удивлена, что такие как ты… занимают такую должность…
Я выдавливаю из себя усмешку.
Ироничную. Кривую. Даю ей понять, что по-моему, блядь, пора остановиться и закрыть свой очаровательный ротик, но соль в том, что до Адель не доходят невербальные знаки. До нее, блядь, даже вербальные с трудом доходят…
Меня бесит ее упрямство. Меня бесит ее чистая вера в добро, ибо я этим добром не являюсь. И не скрываю, что я для нее опасен. Я сейчас, как минимум, блядь, в бешенстве.
— Уходи. Уходи немедленно… — бросает она, делая шаг к двери.
В этот миг я сокращаю между нами дистанцию.
Хочу сжать ее в объятиях, хочу загнать в угол, хочу, чтобы она почувствовала мою власть. И я делаю это — беру ее за локоть, тяну к себе и вдыхаю ее аромат — дерзкий, непокорный.
Златовласка сопротивляется, но ее сопротивление как топливо для моей энергии. Чем больше блоков, тем больше меня рвет на куски.
— Знаешь, кто ты, Адель? — спрашиваю, втянув носом ее аромат.
Она иронично изгибает бровь:
— Сучка?
— Ты мой ад, Адель.
Я впечатываю ее в бежевую стену и повторяю еще раз:
— Ты. Мой. Ад, — выталкиваю из себя по кускам. — Ты даже родилась с этим именем, чтобы я горел в твоем Аду…
— Не называй меня так…
Я укладываю ладонь на ее щеку и разворачиваю лицом к себе. Непокорными глазами к себе. Непокорными исцелованными губами.
Исцелованными, блядь, другим.
Сместив взгляд на ее губы, укладываю руку на светлый затылок и проталкиваюсь в ее рот без предупреждения. Проталкиваюсь губами, языком, запахом, вкусом…
Чтобы там не осталось чужого.
Заставляю ее открыться мне, безнадежно ища ответ. Вся ярость и все бессилие смешиваются в этом жесте. В этой просьбе. В этом требовании: ответь мне.
— Не смей! — выталкивает мне в губы. — Ненавижу тебя, чертов Шах! Ммм…
Златовласка обсыпает меня проклятиями, а я чувствую вкус ее губ и не хочу этого вкуса лишаться. Даже если для этого вкуса нужно приложить силу — это тоже путь. Такова истина. Таковы законы… семьи… порядка… любви. Искаженная истина, но родная и единственно верная. Правильная. Победная.
И вместо того, чтобы в какой-то момент отпустить ее — снова тянусь к ней. Перебираю шелковые волосы в своих пальцах, сминаю ее губы своими и встречаю ее острый язык, подавляя его ответной силой, которой обладаю в преимуществе…
— Ты подлец! Подлец…
Отпустив ее язык, прислоняюсь лбом к ее.
И наконец понимаю, что она для меня не Адель. Она начало Ада. Кромешного, огненного и испепеляющего дотла.
— Ада, — пробую ее новое имя на вкус и понимаю, как оно ей, блядь, подходит. Одной только ей подходит.
Она сжимает губы, гневно отворачивается. Я вижу, как страх прорывается сквозь гордость, когда она резко поднимает на меня свои ясные голубые глаза и выплевывает:
— Поцелуй с Матвеем… вставляет куда лучше…
Я склоняюсь к ее лицу и кривлю губами:
— Это единственное, что ему останется, когда он будет сидеть на скамейке запасных с переломанными ногами и испорченной карьерой.
Ее глаза блестят.
Пальцы сжаты.
Я вижу, как дрожат губы.
Это момент, когда можно заиграться и с легкостью ее сломать. И я не просто хочу сломать — я хочу, чтобы она сама признала свое место.
Место рядом со мной. Подо мной.
Но вместо этого она шипит как дикая кошка:
— Ты спрашивал мой ответ, верно? Так вот, мой ответ — нет! Нет, ясно?! Даже ради отца… твоей женой не стану!
— Нет? — переспрашиваю мрачно.
— Нет! Я…не продаюсь!
Пауза.
— Я. Не. Продаюсь. И за такого варвара как ты — не выйду!
Я усмехаюсь.
И заставляю себя, блядь, притормозить. Прирасти к полу. Опустить нахрен руки, чтобы… не потерять ебучий контроль…
И хриплю:
— Либо ты станешь моей женой, либо ты пожалеешь… и все равно станешь моей женой. Я тебе слово даю, Златовласка.
— И я… тебе слово даю! — ошпаривает она. — Я стану тебе женой только… в твоих снах! Ясно тебе?
— Ясно, — ухмыляюсь криво. Криво, потому что на другое я нахрен не способен. Способен только прирасти к полу, пока Ада выскальзывает из моих рук и указывает на дверь.
— Уходи… убирайся… Иначе я вызову полицию и заявлю о насилии… — хрипит она. — И я не посмотрю, кто ты нахрен такой…
Я не помню, как вылетаю из ее дома.
В голове ветер. В сердце колотит ярость, в голове — мрачная решимость.
На крыльце меня остужает холод и скрип калитки.
Мачеха Адель появляется во дворе перед моим уходом. Аккуратно причесанная, с улыбкой на лице и с любопытным взглядом. До тошноты любопытным.
Уверен, ее скорому возвращению поспособствовал звонок от сына — Пашка чертовски умный малый и, увидев меня в доме, решил позаботиться о сестре.
— О, здравствуйте, господин Мурад! — произносит, широко открыв глаза. — Какой сюрприз! Вы, должно быть, вместе с Адель? Задержитесь у нас еще на часок?
Я сжимаю кулаки. Вежливость — инструмент, которым пользуюсь всегда, но сейчас не могу.
— Не сегодня, — говорю сухо, сдерживая внутренний гнев.
Она касается моего локтя, притормаживая:
— Может, все-таки останетесь? Я поговорю с Адель. Она девочка юная, росла без должного воспитания, но при таком мужчине, как вы, станет примерной и послушной. Вместе мы ее перевоспитаем, господин Мурад…
— Всего доброго, Виктория, — бросаю сдержанно, вежливо вытаскивая свой локоть из ее пальцев.
Я сажусь в машину, хлопаю дверью и с визгом срываю машину с места.