Глава 24

Я уже различаю запахи и вкус жизни — это хороший знак. Первые дни, проведенные в клинике, все ощущалось как через вату: боль, яркий больничный свет, чужие голоса.

Сейчас — все стало яснее. Четче. Как будто мир возвращается по одной детали и складывается в единый пазл, хотя когда я лежала на сырой земле, едва дыша от боли, я даже не планировала жить.

После планерки, на которой врачи собираются почти каждое утро, в палату входит мой лечащий врач. Я выучила его имя с третьей попытки — Леон Аристархович, но до сих пор путала и называла его наоборот, Аристархом Леоновичем. Правда, он не обижался и говорил, что это последствия моей травмы головы, которая шла бонусом к другим ушибам.

И да — у меня все же сломано ребро.

Если бы Мурад не отвез меня в больницу, я бы так и замерзла на улице в полной отключке от боли. И нет — это не благодарность. Это просто странное чувство тепла, смешанное с упрямым пониманием: если бы он не вернулся за мной — неизвестно, проснулась бы я вообще.

И это, черт возьми, факт.

— Доброе утро, Адель. Как самочувствие? — вежливо уточняет Леон Аристахович. Или Аристарх Леонович…

Черт, опять забыла…

Я осторожно втягиваю воздух носом и натягиваю на лицо улыбку. Я не хочу смотреть на людей без улыбки, ибо меня уже тошнит от чувства жалости. Не хочу, чтобы на меня смотрели с жалостью.

— Лучше, чем на прошлой неделе, — отвечаю я. Не идеально — но значительно лучше. И это правда.

Он подходит ближе, проверяет пульс, прослушивает легкие — холодный стетоскоп касается кожи, вызывая дрожь, но я стойко терплю все осмотры, даже те, которые порядком надоели. Мне чудом повезло обойтись без операции, хотя не исключено, что она все-таки может потребоваться.

Пока врач записывает показатели в мою карту, я бегло посматриваю на кольцо, красующееся на моем пальце, и задумчиво проворачиваю его несколько раз. Оно для меня слегка большое и чересчур толстое, но снять его я не решаюсь, хотя оно и болтается…

Все потому, что решение, которое я верчу в своей голове эти недели, не дает мне отказаться от кольца так легко.

И я почти… почти приняла это решение.

Врач возвращает меня в реальность:

— Перелом шестого ребра. Без смещения. Может болеть, особенно при дыхании или резком движении, — напоминает он. — Ушибы мягких тканей, особенно грудной клетки и спины. Легкое сотрясение.

— Вы думаете, я забыла свой диагноз?

— Мало ли.

— Нет, я только опять забыла ваше имя. Леон или наоборот?

— Знаете, это неважно. Не стоит переживать еще из-за этого. Главное, что вы быстро восстанавливаетесь. Отек уходит, давление стабильное. Положительная динамика сохраняется, и я думаю, что вас можно будет выписывать уже завтра. Я даже уверен, — врач закрывает карту. — Дальше амбулаторное лечение, щадящий режим.

— Щадящий — это как? — иронично поднимаю бровь.

Он улыбается уголком рта — поняв тон.

— Не падать с лестниц, в идеале.

Я хмыкаю. Да, с юмором у меня все еще нормально.

— Не поднимать тяжелое, не бегать, не носить тяжелые сумки, — добавляет врач. — Спать — только на спине или на правом боку. Принимать лекарства, которые я назначу. Боль должна ослабевать в течение двух-трех недель. Полностью — через месяц-полтора.

Месяц. Полтора.

Жуть как много. Просто жуть!

Врач переворачивает лист.

— И, Адель… Вас смогут выписать только под сопровождением. После травм и сотрясения вы не должны добираться домой одна. Есть кто-то, кто заберет вас? Родные, близкие?

Вопрос звучит обыденно, но для меня — слишком сложно.

Кто заберет?

Отец в тюрьме, мать во Франции, дома — только мачеха. Возвращаться туда — все равно что лечь обратно на лестницу. Или столкнуть с лестницы ее. И второй вариант мне нравится куда больше!

Я сжимаю кулаки, раздумывая над вопросом врача.

Злость на мачеху не утихала, напротив — ее становилось так много, что от злости я искусала все губы. Никто не имеет права так обращаться со мной. Никто!

Врач видит паузу, ждет, не торопит, но я реалист и не вижу смысла тянуть время. Я сейчас реально одна.

— У меня никого нет, — говорю я спокойно, хотя внутри звенит пустота. — Но я подумаю. У меня есть время до завтра.

Он кивает, и мне подходит его нейтральное равнодушие. Не жалеет — и слава богу.

— Если вспомните, сообщите медсестре имя, кто будет вас забирать.

Доктор выходит, и палата будто становится больше и тише. Я лежу здесь одна уже несколько недель, и это лучший вариант. Терпеть соседку по палате сейчас было бы особенно тяжело. Одиночество мне по душе.

Телефон лежит рядом, разбитый экран тускло светится. Я думала, что он разбит окончательно и бесповоротно, но когда я попросила медсестру дать мне зарядку, он включился.

Я долго смотрю на телефон, прежде чем решаюсь позвонить маме. Если кто и должен мне помочь — это мама. Так вроде бы принято, да?

Гудки тянутся долго. На седьмом она наконец берет трубку, и я слышу ее слегка пьяный голос:

— Привет, доченька. Как ты?

— Нормально, — отвечаю. — Уже лучше. Ребро болит, но жить можно.

— Ну и хорошо, — коротко отвечает мама. Ни вздоха, ни облегчения. Просто констатация факта.

Я кусаю губу, жалея, что вообще рассказала о случившемся — я сказала, что упала с лестницы и что сейчас в больнице. Но мама почти сразу отключилась от звонка, сославшись на то, что связь плохая. За две недели она не перезвонила больше ни разу.

Такой дурой я себя давно не чувствовала.

— Мам… я хотела спросить. Я думаю вернуться во Францию. Домой. Навсегда.

Пауза. Короткая, но ощутимая.

— Зачем? — спрашивает она так, будто я прошу денег, а не изъявляю желание вернуться домой.

— Потому что мне здесь некуда идти. И не к кому. Отец в тюрьме. У меня проблемы… с мачехой… мы с ней конфликтуем и деремся…

Я беру короткую паузу.

— Я хочу домой. К тебе, — объясняю ей.

На том конце кто-то смеется, и я понимаю, что мама меня даже не слушала. Она смеется, что-то отвечая Пьеру, затем снова прикладывает трубку к уху и бормочет:

— Дочь, ну куда ты? Ты уже взрослая. Зачем возвращаться? Здесь и без тебя… тесно, понимаешь? И вообще, у меня сейчас свои проблемы. Мне не потянуть еще и тебя на шее. Я и так тебя вырастила — сколько можно?

Я долго молчу.

Не потому что не знаю, что сказать — просто меня тошнит. То ли последствие сотрясения, то ли от маминых слов. Не разобралась еще…

— Я просто прошу помочь, — ровным голосом напоминаю. — Временно. Я устроюсь на работу, как раньше.

— Я не против помочь. Могу помочь найти жилье для аренды в Париже.

— Мам, у меня перелом ребра, и я на нуле. У меня есть деньги на самолет, но первое время мне… нужно пожить у тебя…

— Об этом не может быть речи! — мама повышает голос, и я слышу, как заплетается ее язык. — Ты станешь самостоятельной или нет? У нас с Пьером все только начало налаживаться, неужели ты хочешь все испортить?!

— Ладно, мам. Пока.

Я прерываю звонок трясущимися руками и вытираю слезы на щеках.

Глупые, глупые слезы!

Глупая, глупая Адель!

— Дура! — выкрикиваю в пустоту.

Какая же я дура…

Одновременно с этим открывается дверь в мою палату, и мне приходится наспех утирать слезы и делать равнодушное лицо, потому что в проеме появляется знакомая широкоплечая фигура.

Фигура Мурада Шаха.

Я кладу разбитый телефон рядом и без эмоций вскидываю взгляд на его лицо…

Он слегка хмурится и смотрит на меня буквально секунду — и этого хватает, чтобы воздух стал плотнее.

Все это время гнев у него прятался под кожей. Ясный, тяжелый. И при виде моих слез он стал еще тяжелее.

Мурад закрывает дверь, шаг за шагом приближаясь ко мне, пока между нами не остается несколько сантиметров.

Я делаю глубокий вдох и медленно поднимаю взгляд от его груди к напряженной шее и выше — к глазам, в которых прячется хорошо знакомый мне гнев.

И понимаю только одно: после мамы эта дверь — единственная, которая мне открылась…